Friday, August 11, 2017

Володимир Сергійчук ВТРАТИ НАСЕЛЕННЯ В ХОДІ ПОЛЬСЬКО-УКРАЇНСЬКОГО МІЖНАЦІОНАЛЬНОГО КОНФЛІКТУ В РОКИ

Володимир Сергійчук ВТРАТИ НАСЕЛЕННЯ В ХОДІ ПОЛЬСЬКО-УКРАЇНСЬКОГО МІЖНАЦІОНАЛЬНОГО КОНФЛІКТУ В РОКИ


(Скорочено)

Проблема втрат населення під час польсько-українського конфлікту в роки Другої світової війни давно постала актуальною. Адже тільки від об’єктивної відповіді на ті запитання, які досі ятрать душі як поляків, так і українців, залежить і співпраця наших народів у майбутньому. Треба сказати, що на відміну від українських істориків польські дослідники взялися за розв’язання цієї проблеми ще за часів комуністичної влади в своїй країні. І тут треба погодитися з тернопільським дослідником Сергієм Ткачовим, що „польська наука в своїх дослідженнях навіть у несприятливі часи пробивалася через класово-ідеологічні хащі, надаючи, насамперед, перевагу національній історії. Українська ж історіографія була заангажована у створення загальнорадянського міфу, в якому не було місця національній історії”.(1)
Значною мірою польським авторам у вивченні проблеми втрат польського населення під час польсько-українського конфлікту в роки Другої світової війни сприяли комуністичні ідеологи, котрі одним із основних своїх завдань мали таврувати український національно-визвольний рух, а відтак перекладати на нього всі злочини проти мирного населення, включаючи й гітлерівські.
Саме на догоду комуністичній пропаганді окремі українські науковці, котрі мали доступ до спецхранів, не проаналізувавши ретельно документів, ввели до наукового обігу такі дані про жертви польської сторони, які повинні були особливо наглядно засвідчити про злочинність ОУН-УПА. Тому й не дивно, що журнал кресов”яків “Na rubiezy” посилається на львівського історика В. Івасюту, котрий змушений був твердити 1954 року про те, що від рук українських націоналістів загинуло 685 000 – тільки євреїв і поляків. А М. Варварцев та О. Добрецова навіть підняли цю цифру до 800 000.
Окремі польські дослідники і сьогодні , на жаль, посилаються на книгу Владислава і Єви Семашків як достовірне джерело, оскількм, мовляв, іншого подібного не існує. Але ж ще кілька років назад, виступаючи на луцькому семінарі, краєзнавець з Волині Ярослав Царук, котрий перевірив дані вказаної книги тільки по Володимир-Волинському районі, переконливо нам довів, що названі там цифри про втрати поляків і українців не відповідають дійсності. Щодо втрат поляків, то Семашки, на думку Я. Царука, завищили показники в 4,1 раза, або на 1916 осіб, а кількість загиблих українців занижена в 25 разів, або на 1184 особи. Скажімо, польські автори подають, що в селі ліквідовано 76 поляків, а при уважному вивченні цього факту виявилося, що в цьому селі загинуло лише 3 українці.
Документи ж воєнного часу свідчать, що під час спільного з гітлерівцями нападу на село Когильне 31 жовтня 1943 року група поляків підірвалася тут на міні. (2)
Польські автори, як відомо, називають різні цифри, але в основному зупиняються на 500 000 жертв з польської сторони, наголошуючи при цьому, що втрати польського населення на Волині сягають 140 000 – 165 000 осіб. Правда, інші зупиняються на 60 000 – 70 000. До останніх належить і професор Владислав Філяр.(3)
Як польські, так і українські науковці розглядали, як можемо переконатися з широкого кола публікацій, тільки втрати польського населення, про підрахунки втрат українського населення досі перед цими дослідниками питання не стояло. Отже, фактично ось цим нашим науковим семінаром уперше поставлено питання і про жертви українців під час міжетнічного конфлікту в роки війни. Відтак уже цим ми можемо завдячувати організаторам нашого наукового семінару, зокрема, ветеранам 27 дивізії АК на чолі з паном Анджеєм Жупанським.
Я вважаю, що не треба дуже переконувати наше поважне зібрання в тому, що великих втрат зазнали обидва народи. Але, на мій погляд, ми не можемо звернути увагу лише на 1943-1944 роки і пам’ятати лише Волинь, адже жертви з обох сторін появилися вже з перших днів гітлерівського нападу на ІІ Річ Посполиту. До речі, розпалюючи антипольську кампанію після так званого визвольного походу на Волинь та в Галичину в 1939 році, більшовицькі ідеологи особливо звертали увагу на ті звірства, які були вчинені відступаючою польською армією до мирного українського населення.
Зокрема, повідомлялося, що в Стрию польськими військовими 14 вересня розстріляно двох художників – Олексу Харківа і Зенона Охримовича.
Детально розповідалося про криваві події в наддністрянських селах 15-17 вересня. Наприклад, в селі Устє, польські вояки кинули гранати в школу, куди сховалися жінки з дітьми. У Надітичах Василю Кундзеревому виколото очі, Грицькові Кіндієві відрізано язик.
Селяни цього села розповідали, що поліцейський комісар хвалився: „Я досвідчив, що найкраще чистити чоботи українською, хлопською кров’ю, прекрасно чистить”.(4)
Природно, це викликало стихійний порив в українського населення до розправ з поляками, що не раз оберталося трагедією.
Чимало зусиль доклав до розпалювання антипольських настроїв і тодішній керівник УРСР Микита Хрущов, котрий, зокрема, вимагав від військових ліквідації польських урядників. Це призвело до масових позасудових розстрілів невинного польського населення.(5)
Коли йдеться про польсько-український конфлікт у роки Другої світової війни, то мусимо з самого початку наголосити: він відбувався не на території суцільного польського розселення, а саме на тих землях, які посідали з давніх часів українці, і де вони були у вказаний період в абсолютній більшості. Українці ставили питання про відновлення власної держави не в Познані і не в Торуні. Тобто, українці не в чужій хаті пробували обстоювати свої права, а жадали своїх законних природних проав як автохтони на власній землі. Без усвідомлення цього ми ніколи не зможемо зрозуміти причини, які підштовхнули українців на радикальні дії щодо поляків у роки Другої світової війни.
За умов більшовицької та гітлерівської окупації, на нашу думку, провідникам обох поневолених народів, що мали прагнення відродити власну державність, треба було шукати порозуміння, яке було б могутнім засобом боротьби проти обох агресорів. Природно, при цьому обидві сторони мали виходити з права націй на самовизначення й творення своїх держав на власній етнічній території. Поляки ж пішли іншим шляхом – намаганням повернути собі українські землі, постійно посилаючись на міжнародні договори, хоч прекрасно знали, що українці з 1920 року залишалися бездержавним народом, у тому числі й з вини Польщі, яка не дотрималася умов Варшавського

     
договору, підписавши Ризький 1921 року з більшовицькою Росією.
Збройне завоювання так званих кресів всхудних та накинення українцям польського громадянства без їхньої волі, природно, відбилося на настроях українців. Тому останні, хоч і жили в межах Польщі, вважали себе її громадянами лише формально, вони ніколи не відрікалися від українства, не забували, що живуть на своїй етнічній території, без їхньої волі включеної до складу цієї держави.
А польська верхівка вже від перших днів більшовицької (1939- 1941) і гітлерівської окупації зайняла, як і раніше, вороже ставлення до українського визвольного руху та української державної проблеми взагалі. Вона
1) “не визнала прав українців на власну державу і розглядала український народ як такий, що призначений бути завжди поневоленим Польщею і Москвою;
2) заперечила право українського народу навіть на ті західноукраїнські землі, де українців була абсолютна більшість, і надалі продовжувала вважати їх своєю державною територією”.(6)
Ось у такому політичному ставленні польських політиків до життєвих прав українського народу та його державної проблеми, підкреслювали українські провідні діячіі треба шукати ті причини, які розбили усі спроби українсько-польського порозуміння.
Тим паче, що українські рани ятрилися вже з перших днів більшовицької окупації в Галичині та Волині. Скажімо, навіть представники Москви, що покликані були придушувати розвиток українства тут, змушені були констатувати агресивність польських шовіністів щодо відродження української мови. Так, секретар Львівського міськкому партії Сидоренко свідчив, що польське підпілля „закликає до того, щоб знищити „українізм”, як вони називають українську мову”. В одній з листівок польські шовіністи писали: ”Уничтожайте украинский язык всякими средствами, какими только располагаете, старайтесь, чтобы все надписи были на польском языке, лишь бы не на украинском, а если надписи должны быть обязательно на украинском, тогда искажайте язык так, чтобы никто не знал, на каком языке это написано».(7)
А хіба могли залишитися українці байдужими до ставлення поляків до Акта відновлення Української держави у Львові 30 червня 1941 року? Очевидно, що багатьох з автохтонного тут етносу зачепили за живе заклики польської військової організації «Оборона кресів всхудних», яка зверталася в ті дні до широких мас польського населення:»Жменя українських молойців приїхала з тевтонським збором до одвічного польського гроду, гнізда «орлят», і проголосила незалежність «держави української».(8)
Зневажливо відгукуючись про українську інтелігенцію, яку, мовляв, уже винищило НКВС, автори цієї шовіністичної листівки, закликаючи до боротьби з українцями на українській землі, самовпененно заявляли: «Для жмені молойців, провідників самозванної Української Держави – «Іванів» - вистачить ще куль і шибениць».(9)
І ось такі заклики, і зривання українських прапорів з приміщень української влади, замість яких вивішувалися німецькі, і глумління над портретом Тараса Шевченка, зрозуміло, викликали відповідну реакцію українців. Головна ж образа для них полягала в тому, що поляки не хочуть визнавати Акт відновлення Української Держави.
Ця національна гідність була ще більш зачеплена, коли вже з 1941 року починається терор над українцями Холмщини, спровокований гітлерівськими окупантами. Уже в січні 1941 року документально засвідчено, що «пригнічуюче діють на українське населення польські поліції та війти, які залишилися ще по деяких повітах та стараються якнайбільше дошкулити – дальші часті шарварки, важкі контингенти та страх перед недалеким примусовим вербунком до праці в Німеччині….Деякі холмщаки, які повернулися з СРСР, оповідають:»Я вернувся, бо думав, що тут буде ліпше, якби знав, як тут живеться, був би не вертався».(10)
Цей моральний терор потім переростає в масове винищення провідних діячів названої української етнічної території. Глибоко вразило місцевих українців вбивство на Холмщині в січні 1942 року двох оунівців - Анатолія Козлюка та Володимира Шпака. Подібних розправ з боку польських боївок ставало дедалі більше. Наприклад, 31 жовтня 1943 року в Грубешові відбулася панахида по сотнях мирних українців, котрих знищили польські шовіністи.(11)
Та акції проти українців у цьому регіоні продовжувалися. Документально встановлено, що 13 жовтня 1943 року до сотенного Ігоря, котрий діяв у районі Іваничів, звернулися українці із-за Буга з проханням захистити їх від польських нападів.(12)
Є згадки про те, що делегація холмських українців зверталася з подібним проханням до Проводу ОУН і в листопаді 1943 року.
І це за умови, коли в спеціальному меморандумі до голови емігрантського уряду в Лондоні Сікорського генерал Ровецький писав ще 26 січня 1942 року про те, що на Холмщині, Лемківщині і Підляшші належить рахуватися із українським відродженням. (13)
Волинь тоді не викликала особливого занепокоєння провідників польського підпілля. Їм здавалося, що становище тут значно простіше, ніж у Генеральній Губернії. Тому й вони припускали, що „при застосуванні певних компромісів”, прийнятих для поляків, „вдалося б нам осягти суверенність над тим тереном без боротьби”.(14)
Звичайно, насамперед, планувалося досягти цього за рахунок українських інтересів. Навіть у антигітлерівській боротьбі. Адже згідно з наказом Сікорського від 5 лютого 1942 року, в якому, зокрема, йшлося про організацію диверсій на залізничних комунікаціях гітлерівців у районі Здолбунова, підкреслювалося, що терени, обсаджені поляками, треба щадити.(15)
Відтак підриви польським підпіллям німецьких ешелонів біля українських сіл призводили до масових репресій окупаційної влади щодо невинного українського населення. Чи можемо про ці жертви не пам’ятати? І хто від цього виграв? Однозначно – гітлерівський окупант!
Ось як про це згадує один з учасників Поліської Січі Яків Бричко: „Стали бити німців, а німці нас. Поляки тоже нас били. І ми не давали спуску полякам і ковпаківцям. Почалася різня, поляки налили наші села, а ми їхні, бо поляки були разом з ковпаківцями. Мою Карпилівку і Борове поляки з ковпаківцями спалили до тла, а ми спалили Окопи, Довган, Будки. Може то робилося неправильно, бо було усе на руку німцям і комуністам. Вони зуміли нацькувати поляків на нас”.(16)
Зрештою, сталося так, як і планували німці. За словами гауляйтера України Еріха Коха, передбачалося, щоб поляк при зустрічі з українцем убив його і навпаки щоб українець хотів убити поляка. Якщо при цьому по дорозі уб’ють по одному євреєві, то ми досягнемо саме того, що нам потрібно.(17)
Треба пам’ятати й іншу обставину. Польський емігрантський уряд не ставив завдання перед своїм підпіллям воювати проти більшовицьких окупантів. Коли навесні 1942 року після контрнаступу під Москвою Червона Армія могла розвинути свій успіх, генерал Сікорський, поряд з тим, що наказував докласти якомога більше зусиль, аби Військово Польське з глибини СРСР повернулося до Польщі, розпорядився також не розпочинати першими збройної боротьби з нею, оскільки в очах західної демократії це було б рівнозначним „солідаризуванню нашому з німцями, а це для Польщі було убивчим”.(18)
Збройний виступ проти радянських військ, вважав Сікорський, був би повним безглуздям. Армія Крайова мала підкреслювати своє позитивне ставлення до Радянської Росії.(19)
У таємній особистій інструкції для Ровецького генерал Сікорський підкреслював 8 березня 1942 року: якщо радянський наступ дійде до Польщі восени 1942 року, то поляки не зможуть протистояти російській армії. Відбудова Польщі тоді можлива лише за доброї волі Росії, яка бере відповідні забов’язання під натиском альянсів. Польський керівник особливо підкреслював, що „всякі антиросійські виступи на Заході були б незрозумілими, визнані за прогітлерівські, а з боку Росії могли б потрактовані як привід до зламання умови та окупації краю”.(20)
Планом всепольського повстання від 8 вересня 1942 року, передбачалося, що українці будуть змагатися за відродження власної державності, принаймні до лінії Сяну й Західного Бугу.(21)
При цьому поляки визнавали, що вони не можуть бути впевнені в тому, що до їхньої повстанської акції українці (насамперед, Волинь) залишаються нейтральними.(22)
Творці цього плану бачили українців наступними після німців противниками. Існує, наголошувалося в документі, навіть можливість запеклого протистояння з українцями з першого для повстання, зокрема у Львові.(23)
Саме тому опанування східних теренів передбачалося після взяття під контроль центральних і західних округів. Поляки повинні були бути готовими до боротьби з українцями за Львів, якби ті спробували з початку повстання перешкоджати в здійсненні плану.(24)
Свої погляди на використання польського етносу мали і в Москві. У січні 1943 року начальник Центрального штабу партизанського руху СРСР Пантелеймон Пономаренко надіслав на адресу найвищого керівництва документ під назвою „Про поведінку поляків і деякі наші завдання”. Багато уваги в ньому приділено ставленню польського населення до можливого після розгрому гітлерівців встановлення на польських землях радянської влади і приєднання їх до СРСР. Тим наче, що напередодні так званого визвольного походу на захід у вересні 1939 року в Кремлі був підготовлений сценарій

організації Польських Народних Зборів, котрі мали проголосити на привіслянських територіях, що відходили до СРСР, Польську Радянську Соціалістичну Республіку.
Констатуючи те, що поляки бояться такого повороту подій, а тому „наказують нищити представників радянського партизанського руху” при цьому не витрачаючи власні людські ресурси в боротьбі з гітлерівцями, бо сподіваються, що Німеччину розіб’ють СРСР, Англія та США, Пономаренко далі додає: „польські сили зберігаються й мобілізуються проти нас“.(25)
Оскільки Пономаренко оцінював людські резерви поляків як досить чисельні (після розпаду їхньої армії більшість чоловічого населення залишилася на місці), то, на його думку, „в інтересах держави (тобто, СРСР. – В.С.) мусимо ухвалити деякі заходи. Невигідно, щоб німці на території Польщі мали спокійну базу для своїх майстерень, заводів, лазаретів, допоміжних установ і т.д. Невигідно також, щоб усі комунікації німців, які проходять через Польщу, не були піддані діям партизан”.(26)
І в цьому плані нашої проблеми надзвичайно важливою є ось така пропозиція Пономаренка радянському керівництву: „У Польщі треба розпалити партизанську війну. Крім військового ефекту, це викличе справедливі втрати польського населення задля спільної справи боротьби з німецькими окупантами і призведе до того, що полякам не вдасться повністю зберегти свої сили”.(27)
Як бачимо, лінія на знищення мобілізаційних резерв поляків Галичини і Волині була надзвичайно важливою для радянського керівництва. Не менш важливим було для Москви ліквідувати іншу супротивну до себе силу, що мала міцні позиції на теренах, де розселялися масово поляки, – українців. За таких обставин треба було зіштовхнути обидва народи між собою, аби в кривавій різанині вони знекровлювалися й виснажувалися до такого стану, коли вони не зможуть вчинити опір „визволителеві зі сходу, тим паче самостійно.
Послати до весни 1943 року 80-90 ретельно підібраних і навчених агентів, котрі досконало володіють польською мовою і мають зв’язки серед польського населення, для розпалювання партизанської боротьби проти німців”.(28)
Цю роль, вважав П. Пономаренко, можуть взяти на себе „члени Компартії Польщі, Компартії Західної Білорусії та України”.(29)
Ось як про це свідчить комісар з’єднання українських кавалерійських партизанських загонів під командуванням генерала Наумова Михайло Тарасов:
„Перший рейд у лютому 1943 року ввійде в історію Вітчизняної війни блискучою сторінкою, він продемонстрував силу партизанського руху на Україні, роздмухав полум’я партизанської війни в ряді районів України”.(30)
Далі цей автор підкреслює, що по слідах рейду виникали десятки партизанських загонів. Як виявилося, базою для них стали насамперед польські колонії.
Один з активних діячів польського більшовицького партизанського руху на території України Станіслав Вронський визнавав, що з початком 1943 року більшість невеликих розрізнених підпільних груп поляків влилися в ці з’єднання. Вони одержували не лише зброю, боєприпаси, вибухові матеріали, кадри мінерів, але й керівні вказівки з боку таких командирів, як Ковпак, Руднєв, Сабуров, Федоров. Линьков, Бринський. Бегма, Шитов, Медведєв, Одуха та інші”.(31)
Зрозуміло, що більшовицьке керівництво доручало полякам не лише боротьбу проти гітлерівців, а й проти – УПА. Навіть комуністичні функціонери дотримувалися такої думки, що „в основному партизанські групи польського спрямування були групами самооборони проти українських націоналістів, що вони не виступали із зброєю проти німців. Окремі навіть створювалися за втручання німців для того, щоб створювати атмосферу національної різні між українцями і поляками. Коли проходили рейдові бригади (радянських партизан.-В.С.), вони зустрічали окремі загони самооборони. Зустрічали партизан дуже добре, навіть до них приєднувалися”.(32)
Один з представників комуністичного підпілля у Львові – Курилович, коментуючи цю заяву відповів: ”Так, це були групи, загони АК”.(33)
Не можна забувати, що саме за допомогою прокомуністично налаштованих поляків більшовики складали списки свідомих українців, яких потім розстрілювали. Подібний мартиролог зберігся в донесеннях радянських партизанів до свого штабу.
Збройні загони, що підпорядковувалися АК, головним своїм завданням, як визнає очевидець подій на Волині в роки війни поляк Станіслав Вронський, вважали боротьбу проти українських націоналістів, „яка не виключала застосування репресивних заходів стосовно українського населення взагалі”.(34)
А в подальшому, продовжує Вронський, вони мали „взяти участь у реалізації плану „Буря”, головною ідеєю якого було прагнення до захоплення етнічних українських земель і включення їх до складу Польщі”.(35)
Про діяльність одного з таких формувань – спеціального батальйону під назвою “Кривавий місяць” детально розповідається в донесенні командування більшовицького партизанського з”єднання імені Хрущова. Зокрема, цей батальйон за особистим наказом майора “Оливи” посилався під виглядом радянських партизан в українські села під виглядом радянських партизан, де всі жителі зганялися в одне місце під приводом проведення політико-виховної роботи. Коли мирне населення збиралося, то за командою розпочиналося масове вбивство мирних жителів., пограбування їхнього майна, а потім це село спалювалося.(36)

Такі провокаційні дії застосовувалися не лише стосовно українського населення, а й польського. Якщо за даними майора “Оливи” значилося, що в якомусь з сіл є велика кількість прорадянськи налаштованих поляків, то сюди.
На польсько-українському відтинку на весну 1943 року, як визнавали чільні діячі ОУН, відносини щораз більше загострюються, викликаючи гострі конфлікти. Причиною звичайно є великодержавні аспірації польського осадничого елементу, що осів у нас за час панування польської держави з метою полонізації українського населення Волині, а тим самим свідомого його зв’язання з нею.
Для збанкрутілих політиків польської „моцарствости”, підсилених свіжими силами із-за Бугу, „усякі прояви українства на наших землях, почавши від вживання української мови, приналежності до православної релігії, і т.п. є небажаним. Визвольні поборницькі змагання українського народу на Волині є для цих поляків проти державницькими, тому не жаліють ані сил, ані засобів для боротьби проти цих змагань, закладають різні організації на кшталт „Делегатура Жонду Жечипосполітей”, „Страж Хлопські”. Своєю добре поставленою пропагандою вони розбурхують у польського населення Волині „моцарствові” апетити, настроюють його вороже проти українського народу.
Таким чином на Волині повстала ціла низка „пляцувок” польських державницьких організацій. За наказом своїх провідників вони нищать українські державницькі відзнаки, плюндрують могили, чим провокують проти акцію з боку українців.
Але надзвичайно великий удар одержали українці тоді, коли Службі Безпеки ОУН вдалося документально встановити зв’язок між делегатурою „Жонду Жечипосполітей” і штабом польської партизанки, що нібито стояв на грунті співпраці з УПА в боротьбі проти німецьких і більшовицьких окупантів. Насправді ж виявилося, що цей штаб діставав від воєводського делегата „Жонду Жечипосполітей” таємні доручення й накази проти УПА.Зокрема, було розкрито план широкої протиукраїнської акції з боку поляків, яка мала розпочатися 15 липня 1943 року.(37)
Використовуючи відсутність українських повстанських відділів, які в цей час вирушили для боротьби з червоними партизанами, гітлерівці з поляками затіяли поважну акцію на українське населення. Як правило, німці виїжджали невеликими групами з своїх укріплених баз, заїжджали до польських колоній, брали великі групи поляків і спільно нападали на українські села.
Ось саме ці фактори й викликали той міжнаціональний конфлікт українців і поляків, що призвів до трагічних наслідків для обох народів. Про це й пишуть українські дослідники. Польські автори ж намагаються подати ці події винятково як цілеспрямовану акцію на знищення поляків Волині, звинувачуючи при цьому українських вчених в замовчуванні жертв з польського боку.
У цьому зв’язку дивно читати твердження польського дослідника В.Філяра, що в Літописі УПА, скажімо, немає інформації і даних про антипольські акції на Волині в роки другої світової війни.(38)
Якби шановний професор Філяр уважно ознайомився з 2 томом “Літопису УПА”, що присвячується якраз подіям на Волині, то він неодмінно звернув би увагу на такі повідомлення за жовтень 1943 року:
9.10. Український відділ самооборони обстріляв грабіжників. Убито 1 поляка і 1 поранено.
9.10. Відділ УПА ліквідував маєток Костюшково в Луцькому районі, який був базою антиукраїнських виступів. Усіх поляків, які там перебували, знищено.
10.10. Український відділ самооборони села Городниця Острозького району під час перестрілки вбив 1 німця і 2 поляків.
11.10. У ніч з 11 на 12 жовтня українські селяни знищили в Піддубецькому районі фільварки в Синякові, Борохові та Піддубцях.(39)
Як бачимо, українські автори не приховують жертв міжетнічного конфлікту між обома народами. Інша справа, що вони не мали раніше такої нагоди, як польські колеги займатися підрахунком цих жертв, зокрема, й на Волині. Але сьогодні, коли така можливість з»явилася, ми мусимо розглядати події в комплексі, здійснюючи підрахунок жертв з обох боків. Тим паче, що стали доступними докумети, які надзвичайно точно фіксують конкретні події.
Так, у селі Тайкури Здолбунівського району 9 липня 1943 року німцями вбито 7 місцевих жителів, а польськими бандитами – 19: Гордія Малярця (1883 року народження), Миколу Шимилюка (1890), Євдокима Огородничука (1865),Купріяна Січового (1867), Парфена Січового (1870), Кузьму Місюру (1868), Демида Потерулу (1871), Кулину Місюру (1875), Єву Місюру (1925), Ярину Пивоварчук (1912), Максима Пахальчука (1871), Ярину Бабич (1867), Ніну Сімінчук (1861), Федора Малярця (1872), Дмитра Мартинюка (1883).(40)
До цього кривавого реєстру треба додати майже 200 спалених селянських господарств у Тайкурах.(41)
Наступного дня подібна кривава оргія впала на Гільчу Здолбунівського району. Жертвами польського нападу тут стали Максим Кучкарук (1894), Соломонка Кучкарук (1893), Пантелеймон Савчук (1865), Юстина Савчук (1869), Трохим Новосидюк (1883), Євгена Троян (1891), Олена Калюжна (1876),Микола Грицина (1918), Наталія Коберник (1873), Марина Заремба (1900), Антон Суходол (1885).(42)
Подібні трагедії, спричинені розбоєм польських шовіністів , зафіксовані також у Глинську, Йосипівці та Здовбиці біля Рівного.(43)
Дивним за таких обставин виглядає позиція варшавського професора Владислава Філяра, який у своїх працях дуже часто посилається на фонди Державного архіву Рівненської області, але не помітив цих фактів і не вмістив їх у своїй хроніці подій на Волині.
То цілком можливим, що саме ці акції поляків на українські села стали підставою для нової хвилі відплатних походів українців, у тому числі й великої кількості цивільного населення з косами й вилами в руках, на польські колонії 11-12 липня 1943 року, про що так деталізується в польських авторів?
Під час відплатних акцій на польські колонії Селисько, Зівка, Островки, Осовичі, Вирка, Виробки, Шиманісько, Тур, Іваньче, Ужане, Гали, Переспа, Березівка, Каменне, Гута-Степань, Борок, Ляди,Омеляна, Ромашково, Темне-Жондове, Темне-Степанське, Ломи, Борсуки, Мельники, Гута Міцька, Рутвиця, Подселече, Поляни, Голинь і хутори Кам’янок, Мельниці і частину Курорту, які були постійною загрозою для українського населення, 17-19 липня вбито близько 500 поляків і німців.(44)
А ці акції, природно, викликали нову хвилю польських нападів на українські села. Так, 24 липня 1943 року повністю спалено село Уличів Турійського району, а понад 1000 осіб, що були в хатах, у нелюдський спосіб помордовано., в основному літніх та дітей. (45)
Жертви липневого конфлікту між поляками й українцями на Волині були великими з обох сторін. Можемо сьогодні лише попередньо визначити в кількості понад 10 000 поляків. Втрати українців нараховують у цей період у кілька тисяч. Але для повноти картини треба ще дослідити конкретну участь поляків у масових каральних акціях гітлерівців, скажімо, 13 і 14 липня 1943 року. Тільки в Луцькій окрузі жертви українців тоді були майже в кожному селі. Так, у селі Малин Луцького району вбито 740 жителів (624 чехів і 116 українців), у Яловичах – 18, Ворчині – 15, Малій Городниці – 6, Великій Городниці – 10, Вербилові – 8.(46)
У Сенкевичівському районі в результаті подібних каральних акцій з 2 по 21 липня 1943 року знищено: в селі Сеймарки – 25, Береза – 4, Городок – 14, Тертки – 6, Коршів – 7, Коршів (колонія)- 27, Несвіч – 16,Краєний Сад – 92, Бискупичі – 4, Михлин (знищено все село), Чаруків – 112,Бігуричі – 4, Городище - 19, Колодежі – 9, Дубова Коршма – 2.(47)
Так, втрати були з обох боків. У різний час з різними втратами для кожної з сторін. Скажімо, якщо в липні 1943 року було більше польських жертв, то у жовтні того ж року, як свідчить попередня хронологія, складена мною на основі доступних на сьогодні документів, більше втрат мало українське населення. Зокрема, ті описи, які фіксують точну кількість втрат, засвідчили, що цього місяця українці втратили вбитими і спаленими 855 осіб, а поляки – 213, як подає пропонований реєстр:
1-8.10. Гітлерівці з поляками нападали та грабували Села Мала Любашка, Борщівка, Корчів Костопільського району.(48)
1.10. У селі Головчиці Корецького району відділ УПА за участю цивільного населення відбив велику кількість худоби і знищив штаатсгут. Вбито 20 поляків, які охороняли господарські приміщення, і взято до полону 1 німця.(49)

1.10. Українськими повстанцями в селі Жадківці Корецького району ліквідовано сексота Шандурка і спалено 2 польські будинки.(50)
2.10. Більшовики й поляки перед світанком напали на село Омельне Колківського району. Забрано 300 голів худоби, 10 підвід з кіньми й замордовано 10 селян. Відійшли в бік Пшебраже.(51)
3.10. У селі Топчі Межиріцького району українські повстанці зліквідували 1 польку.(52)
4.10. У селі Боложівка німці й поляки вбили 1 хлопця.(53)
5.10. Поляки напали на село Романівку Іваничівського району і вбили там 3 жителів.(54)
6.10. Відділ УПА під проводом Гордієнка у бою з гітлерівцями й поляками біля села Коківець знищив 6 німців і 1 поляка.(55)
6.10. У селі Богдашів Рвненського району поляки в угорських мундирах спалили 5 хат і заарештували родину з чртирьох осіб за те, що попереднього дня хтось убив поляка.(56)
7.10. Поляки напали на село Лицева Локачинського району. Одного місцевого жителя вбито і поранено одного поляка. При побитті двох місцевих поляки примовляли: “Ми не б’ємо тому, що ти в чомусь винен, а тому, що ти є українець”.(57)
9.10. Український відділ самооборони обстріляв грабіжників. Убито 1 поляка і 1 поранено.(58)
9.10. Відділ УПА ліквідував маєток Костюшково в Луцькому районі, який був базою антиукраїнських виступів. Усіх поляків, які там перебували, знищено.(59)
10.10. Український відділ самооборони села Городниця Острозького району під час перестрілки вбив 1 німця і 2 поляків.(60)
11.10. У ніч з 11 на 12 жовтня українські селяни знищили в Піддубецькому районі фільварки в Синякові, Борохові та Піддубцях.(61)
12.10. У селі Холопичі Оздютицького району вбито 2 поляків. (62)
12.10. Поляки напали на село Черче Володимир-Волинського району і вбили там 4 жителів.(63)
12.10. У селі Ільпінь Рівненського району боївкою СБ зліквідовано 1 поляка.(64)
12.10. У селі Буд Вербського району німці з поляками заарештували велику кількість жителів, 1 повстанця повісили.(65)
12.10. Уночі 50 східняків, котрі дезертирували з лав УПА, розгромили колонію Костюшкове, де стояли німці. Гітлерівців і поляків зліквідовано.(66)
12.10. Гітлерівці й поляки, які відзначалися особливою жорстокістю, замордували 500 жителів сіл Білашів, Галівка, Грозів, Грозівський Корчунок, Грем’яче, Гремяцькі Хутори,Завидів, Завидівські Хутори, Дерев’янче Мале, Дерев’янче Велике, Лючин, Михайлівка, Новомалин, Озера, Попівці і Точевики.(67)
12.10. Німці й поляки вбили 2 жителів у селі Краснолука. Спалено 18 господарств.(68)
12.10. До сотенного Ігоря, відділ котрого діяв біля Іваничів, звернулися українці із-за Бугу з проханням захистити від польських нападів на Холмщині.(69)
13.10. Сотенний Ігор, відділ котрого діяв біля Іваничів, повідомляв , що оскільки „поляки з Іваничів, яких є коло 100 чол. озброєних, нападають на села, грабують і убивають наших людей”, то „щодня майже проводимо бій із поляками”.(70)
13.10. Поляки напали на село Микуличі Володимир-Волинського району. Вбито 1 жителя.(71)
13.10. Поляки напали на село Яхимівка Оздютицького району. Спалено 13 господарств.(72)
13.10. Гітлерівці й поляки в селі Нараєве Дубнівського району вбили 5 селян і спалили 50 господарств.(73)
13.10. Поляки напали на село Холопичі Оздютицького району. Спалено 4 господарства, вбито 2 жителів, забрано багато худоби.(74)
14.10. Німці з поляками замордували 1 українця неподалік Березного.(75)
14.10. Під час сутички з польськими грабіжниками в селі Бегети Любомльського району 1 поляка вбито і 1 поранено.(76)
14.10. Група поляків з Білина напала на село Руда Любомльського району. Під час сутички з відділом куреня Вітра вбито 10 поляків.(77)
15.10. Відділом Ярого розстріляно поляка-розвідника.(78)
15.10. Поляки з Білина знову напали на село Руда. Під час сутички сотнею імені Сагайдачного вбито 5 поляків.(79)
16.10. Група поляків (35 осіб) за допомогою української поліції біля села Руда напала на відділ УПА. Загинув сотенний Грізний.(80)
16.10. Уночі польська боївка в кількості 70 осіб напала на село Руда Вербського району. Поляки спалили багато хат і відступили, зустрівши опір рою УПА.(81)
16.10. Поляки замордували 4 українців у селах Лукин і Ворокун.(82)
16.10. Гітлерівці з поляками напали на село Маща Костопільського району. Спалено 15 хат, вбито 1 жителя.(83)
17.10. Польська боївка в селі Мощаниця Олицького району вбила 9 селян і спалила 5 хат.(84)
18.10. Відділом Ярого розстріляно 1 поляка біля села Бегети. (85)
19.10. Відділом УПА знищено групу поляків, які грабували село Підгайці Любомльського району.(86)
19.10. Польський більшовицький загін у Селищах, Ясногорці та Чабелях замордував 9 осіб і спалив 67 хат. Переслідуючи нападників, відділ УПА знищив 52 поляків.(87)
20.10. Відділом УПА ліквідовано поляка Казимира Броновіцького, котрий прийшов з Березного в розвідку.(88)
20.10. Відділом УПА вбито 5 поляків біля села Підгайці Володимир-Волинського району.(89)
21.10. Польська боївка з п’яти осіб вбила 2 свідомих українців з села Стриївці Збаразького повіту - Крука і Щербатюка.(90)
21.10. Один з кавалерійських відділів УПА знищив 12 німців і поляків, які грабували село Киселина Війницькоого району.(91)
23.10. В Антонівці поляки вбили Онопрія Трохлюка та Коріня. (92)
24.10. Під час збройної сутички в селі Зимно Володимир- Волинського району боєць УПА вбив 5 поляків і кількох поранив.(93)
24.10. Під час нападу 6 німців і 28 поляків на село Кисилин Оздзютицького району відділ УПА знищив 13 поляків і одного німця.(94)
25.10. Поляки спалили за Бугом село Мірчу. Вбито 98 мирних жителів, спалено 105 хат.(95)
25.10. Польська боївка вночі напала на село Фалемичі Володимир-Волинського району. Вбито 8 місцевих жителів і спалено 5 господарств.(96)
25.10. Німці з поляками в селі Жуківці поранили 1 хлопця і спалили 1 хату.(97)
25.10. Польська боївка в кількості 15 осіб напала вночі на село Микуличі Володимир-Волинського району. Вбито 3 місцевих жителів. Боївка УПА, яка наспіла, знищила 3 польських бандитів. Того ж дня біля сусіднього села відділ УПА знищив 4 поляків, котрі грабували селянське поле.(98)
25.10. Під час засідки на поляків, які напали село Бегети Любомльського району,одним з відділів УПА вбито 4 грабіжників.(99)
25.10. Рій під командуванням вістуна Щиткова знищив 12 поляків, які грабували село Бегети Любомльського району. Чота під командуванням Слюсаря ліквідували в цьому ж селі 15 поляків.(100)
27.10. Більшовицькі партизани в селі Вуйковичі Володимир- Волинського району, де вони переховувалися, обстріляли відділ УПА. В результаті сутички згоріла хата, де вони переховувалися, і загинула селянська родина.(101)
27.10. У селі Овадно Вербського району при суперечці з місцевим жителем Лавріном Музикою бойовик СБ ОУН убив його, коли той намагався вдарити палицею.(102)
28.10. Роєм УПА під командуванням Щиткова знищено велику кількість поляків, які напали на село Бегети Любомльського району.(103)
28.10. Відділ УПА під командуванням Сосенка в сутичці біля Порицька вбив 3 німців і поляків і 6 поранив.(104)
31.10. Під час нападу разом з гітлерівцями на село Когильно Володимир-Волинського району група поляків підірвалася на міні.(105)
30.10. Українські селяни, озброєні косами, вилами, сокирами, билися з польською бандою в селі Білашів Людвипольського району. Вбито 8 польських боївкарів, 4 поранено.(106)
31.10. У селі Бичаль Олександрійського району німці й поляки вбили 2 жінки та 1 чоловіка.(107)
31.10. У селі Новосілки Клеванського району відділ УПА знищив 3 поляків, які грабували мирних жителів. Загинуло і 2 упівці.(108)
31.10. Українці з навколишніх сіл спалили польську колонію Поташню, яка була базою антиукраїнської боротьби.(109)

Крім того, Службою Безпеки ОУН на Костопільщині і Сарненщині ліквідовано за жовтень 1943 року 33 поляки.(110)
У вже згадуваному вище селі Карпилівка Рокитнівського району Рівненської області за участю поляків і євреїв більшовицькі партизани на чолі з Линьковим в жовтні 1943 року 270 мирних жителів. До речі, навесні 1943 року більшовицькі партизани та їхні посібники розстріляли в Карпилівці 30 осіб, а влітку – 5.(111)
Така ж трагедія впала і на стару Рафалівку Володимирецького району. Так, партизани із загону Брянського, що мали свою базу в селах Галузія та Серхів Маневицького району, знищили масу невинних людей, розпорюючи людей живати й кидаючи дівчат у вогонь.(112)
Як засвідчують документи, подібна трагічна хронологія продовжувалася і внаступному місяці:
2.11. Українські селяни із-за річки Случ, озброєні обрізами, косами та вилами, спалили польську колонію Антомір.(113)
2.11. У селі Полиці Рафалівського району німці й поляки спалили хату й узяли 50 закладників.(114)
5.11. Відділ Цвіта знищив біля села Купичева Любомльського району 4 польських боївкарів.(115)
5.11. Під час відбиття нападу польської банди на село Бадашівка Людвипільського району вбито 1 українця і 1 поляка, ще одного нападника поранено.(116)
12.11. Відбиваючи польський напад на село Купичів Любомльського району, знищено 8 поляків.(117)
12.11. Під час збройної сутички біля сіл Купичів і Рядовичі Любомльського району відділом УПА вбито 6 поляків.(118)
12.11. Під час сутички з поляками біля села Купичів загинуло 3 стрільців з чоти Степового, 2 поранено.(119)
13.11. Польська боївка , що прибула з боку Засмикова, розбила відділ УПА в селі Чорніїв.(120)
13.11. Польська банда під час нападу на село Хотинь Людвипільського району забрала з собою 5 українців та пару коней.(121)
13.11. Поляки напали на село Вирі Сарненського району, пограбували його і зарубали сільського голову.(122)
19.11. Біля села Чорніїв в ході кількагодинного бою відділи УПА вбили до 60 поляків.(123)
22.11. Поляки напали на село Бистричі Людвипольського району, де вбили 5 осіб.(124)
22.11. Рій Цівіта у бою з польською боївкою біля села Купичів знищив 40 поляків.(125)
24.11. Під час бою з поляками в селі Літин загинуло 4 українські повстанці.(126)
25.11. У бою з польською боївкою в селі Літин загинув ройовий УПА Довбач.(127)
Ретельний аналіз документів спростовує ті цифрові викладки, якими оперують польські автори. Так, якщо станом на 1 січня 1941 року в Рівненській та Волинській областях мешкало відповідно 195,6 тисячі та 168,0 тисячі поляків, а 1 серпня 1944 - 95,2 тисячі та 80,8 тисячі, то різниці при цьому рівняється 187,6 тисячі осіб.(128)

Чи не з цієї цифри виводять Й.Туровський та В.Семашко кількість польських втрат на Волині з рук українців у 165 тисяч?
Але ж чи врахували вони вбитих і замучених гітлерівцями і вивезених ними до Німеччини?
Загальна кількість цих втрат по двох областях становить 248 155 осіб усіх національностей.(129) Звичайно, можна було б твердити, що на Волині не було такої кількості поляків. На нашу думку, більшовицька влада, переписуючи населення станом на 1 серпня 1944 року, віднесла до гітлерівських злочинів і ті жертви, які сталися внаслідок польсько- українського протистояння.
Якщо допустити, що серед цих втрат тільки кожна п’ята - поляк, то принаймні 51 627 поляків (на наш погляд, це мінімальна цифра) не можуть бути віднесені як жертви на рахунок українців. Відтак допустима цифра за таких обставин зменшується до 125 973 осіб.
Але і вона аж ніяк не може вважатися можливою максимальною кількістю польських жертв з рук українців на Волині в роки Другої світової війни, оскільки від 1 січня 1941 до 1 серпня 1944 року на зміни руху польського населення в регіоні впливали й інші фактори.
Як відомо, в 1941 році, до гітлерівського нападу на Радянський Союз, із західних областей УРСР було вивезено до Сибіру 41 645 осіб.(130)
Очевидним є факт, що частина цих депортованих мала належати до польської нації.
Також не враховують офіційні дані і тих поляків, котрі перед загрозою гітлерівської окупації відступили на схід услід за Червоною Армією і змогли повернутися на Волинь лише після 1 серпня 1944 року. Якщо, наприклад, станом на 2 листопада 1944 року комуністична влада виявила в Рівненській та Волинській областях 72 655 осіб польського походження, що підлягали виїзду до Польщі, на 1 січня 1945 - 81 183, на 25 січня 1945 року - 116 202, то на 1 травня 1946 - 142 777.(131)
У вищенаведених офіційних даних кількості польського населення до початку гітлерівського нападу, природно, не враховано і тих в’язнів, котрих більшовики розстріляли в перші дні війни: в Луцьку - 2000 осіб, Ковелі - 194, Дубно - 260.(132)
На нашу думку, значна частина цих мучеників також була польського походження.
Якщо ж аналізувати зміни в кількості польського населення протягом окупаційного періоду, то належить врахувати, що частина його, рятуючись від загрози смерті, в 1943-1944 роках виїхала на територію Генеральної губернії, багато відступило разом з німецькими військами. Відповідно, ця кількість поляків також не може вважатися загиблою під час міжетнічного польсько-українського конфлікту.
Тобто, на окупованій території на час польсько-українського міжетнічного конфлікту - аж до приходу Червоної Армії - поляків залишалося набагато менше, ніж їх було станом на 1 січня 1941 року.
Крім того, очевидно треба врахувати й тих поляків, котрих призвали після приходу Червоної Армії до Війська Польського. Наприклад, на території Рівненської області станом на 1 червня 1944 року таких нараховувалося 7 100 осіб.(133)
Треба пам’ятати й те, що частина поляків одразу ж після звільнення Волині мобілізовувалася для роботи в промисловості східних областей СРСР, а відтак вони не були враховані в переписі 1 серпня 1944 року.
У цілому ж, давайте погодимося, врахувавши вказані моменти, що загальна кількість поляків, котрі загинули під час польсько-українського міжетнічного конфлікту на Волині в роки Другої світової війни не може рівнятися тим показникам, про які говорять Туровський, Семашко, Кремень та інші. Ми ще маємо багато попрацювати, аби встановити принаймні об’єктивно наближену до реальної кількість жертв з боку польського населення в цьому регіоні.
Та частина польського населення, якої не торкалися відплатні акції, треба підкреслити, залишалася по своїх колоніях при праці. Воно з українцями жило згідливо і навіть пропонувало співпрацю українській визвольній боротьбі, складаючи багато усних і писемних заяв про солідарність. Усі ці поляки одержали усні, а то й у відповідних відозвах запевнення всіх прав нарівні з українцями з огляду на їхню лояльність. В окремих селах поляки навіть просили німецькі власті не переслідувати українців. Так, у селі Рудка Рожищенського району саме на прохання місцевих поляків, котрі побоювалися відплатних акцій, було звільнено з-під арешту 3 невинних українців.(134)

У деяких випадках, підкреслювалося в документі ОУН, “польське населення мильно зрозуміло причину протипольської акції та виявило охоту перейти на православіє, а то й змінити національність. Таким вияснено, що українці борються з поляками не за приналежність до польської нації, а за вороже ставлення до українського національного питання й українських визвольних змагань на (власних) етнографічних територіях”.(135)
З тих же поляків, котрі побоюючись відплати за якісь свої протиукраїнські виступи, тікали під захист гітлерівців, окупанти організовували спеціальні карні загони проти українців. Саме таких поляків часто затягували до німецької розвідки і таємної поліції. А в Устилузі організовану гітлерівцями допоміжну поліцію очолив місцевий ксьондз.(136)
Референт Служби Безпеки ОУН одного з військових округів на терені Волині “Третій”, аналізуючи восени 1943 року позицію поляків, зазначав, що вони : ”виступають як 1. німецькі вислужники, 2. як червоні партизани, 3. як незалежна збройна сила. Фактом є , що ці три групи мають зі собою спільну мову. Досі не стверджено поважніших виступів поляків проти червоних, чи відворотно, а також польських шуцманів проти польських банд чи червоних Звідси внесок, що так німці, як і більшовики, використовують поляків як знаряддя проти нас, причому поляки ніяк не готові гинути разом з німцями чи віддати себе без решти більшовикам. Німцям вдалося використати червоноармійців для боротьби з червоноармійцями; більшовикам – використати поляків проти німців і нас для евентуальної пізнішої окупації Польщі. Ми досі не використали у більшому масштабі жодної нац. Меншини на нашій території для боротьби з ворогами, передовсім з червоними”.(137)
Але водночас він визнавав, що антипольські акції не принесли очікуваних наслідків, бо “польський активний елемент в основному зберігся і з одного боку використовує німецько-большевицьку окупацію Західної України, щоб помститися на українцях, а з другого боку підготовляється до більш самостійного виступу в більш слушний час”.(138)
За таких обставин, вносилася пропозиція “звернутися до компетентних чинників із внеском про ревізію нашого відношення до поляків і дорогою перетрактації з польськими провідниками відірвати їх від німців і більшовиків, що позбавило б одних і других поважної кількості живої сили та морально їх розложило. Скрутне положення поляків під сучасну пору дає підставу думати про успіх такого потягнення”.(139)
Проте цього не сталося. Міжетнічний конфлікт продовжувався. Польсько-українські відносини надзвичайно загострилися в Закерзонні. Безпосередньою причиною цього були відплатні акції на польському елементі в Галичині і такі акції, стосовані поляками проти українців тут. У мішаних подружжях приходило до конфліктів з приводу політичних розходжень і тенденційного ставлення до тих акцій (випадки родинних війн траплялися дуже часто). В теренах Лежайщини і Білгорайщини українське населення стосувало збройну самооборону в часі нападів польських банд (зорганізованих самочинно) і ніхто навіть не носився з думкою втікати, лише уперто боронилися.
Особливо великого розмаху набрали напади польських боївок навесні 1944 року. Так, 13-14 березня організовані банди спалили 14 українських сіл, розстрілялм або замордували до 1500 українців, серед яких 70 відсотків були діти і жінки.
У селі Сагринь спалено 260 господарств, убито 700 українців, у Турковичах – відповідно 150 і 80, Модрині – 36 і 75, Мягкому – 160 і 105, Ласкові – 95 і 250, Шиховичах – 150 і 140, березному – 23 і 17, Теребінь, Маличів і Стриженець спалені зовсім.(140)
Польська банда, підкреслювалося в документі ОУН, “в убивстві виявляє такий садизм, перед яким бліднуть усі інші, про які довелось де-небудь чути...В селі Сагринь розп”яли в церкві двоє малих дітей, на хори принесли соломи та підпалили храм. Дитині священика викрутили руки, а жінку четвертовано. В тому ж селі одну маму та двоє дівчаток роздерли навпіл. В с. Теребінь вкинули кільканадцять дітей до криниці...
Протидій з німецького боку не було жадних. Банди спокійно, без перешкод виконували свою роботу.
Метою польського підпілля було не тільки винищити український елемент, а й відрізати Холмщину від Галичини широкою смугою вигорілих сіл”.(141)
Треба зазначити, що польські колоністи, що були в тих селах, напередодні цієї варварської акції виїхали на захід.
Зрозуміло, що це викликало відповідні відплатні акції, які здійснили відділи УПА, що змушені були таки відгукнутися на неодноразові прохання українців Холмщини, про що мовилося вище.
Крім того, міжетнічний конфлікт поширився на Тернопільщину, Львівщину, Станіславщину. Щоправда, він не набрав тут, особливо на Станіславщині, таких масштабів, як на Волині. Але на це були свої причини. Очевидно, треба враховувати те, що на Прикарпатті окупаційна влада з самого початку була угорська, а також те, що тут не було такого нашестя більшовицьких партизан, як на Волині, за винятком рейду Ковпака.

До речі, треба ще уважно вивчити роль греко-католицької церкви в залагодженню конфлікту між поляками й українцями. Скажімо, станіславський уніатський єпископ Григорій Хомишин,підкреслюється в одному з донесень генерала Ровецького до Сікорського (1 лютого 1942 року), був одним з прихильників угоди з поляками.(142)
Але кров лилася й тут. Серед документів колишнього спецхрану не може бути полишений поза увагою лист батька українського повстанця “Бориса” до Проводу ОУН. Цього юнака 19 квітня 1944 року вбили в селі Польський Дунаєць на Жидачівщині, коли він його мирно переходив, озброєні поляки, що вийшли з обійстя Альбіна Войцєха. Ці бандити не тільки не дали українцям забрати тіло вбитого для поховання в рідному селі Український Дунаєць, стріляючи по людях, але вночі викрали його, здерши одяг.
Батько вбитого просив Провід ОУН знайти тіло його сина.(143)
Немає сумніву в тому, що оунівці відгукнулися на таке звернення, а відтак цілком можливо, знову пролилася кров, на цей раз польська.
Міжетнічний польсько-український конфлікт загострило повернення більшовицької влади на західноукраїнські землі. Її каральні органи, маючи завдання ліквідувати український національно-визвольний рух, масово використовували для цього поляків, створюючи з них спеціальні винищувальні батальйони. Наприклад, у Комарнівському районі Дрогобицької області, як свідчив виконуючий Прокурора УРСР С.Шугуров 5 грудня 1944 року, за вказівкою начальника райвідділу НКВС Рябкова винищувальний батальйон був організований винятково з поляків, що дало їм можливість переслідувати українців і чинити насильства стосовно їх.
Під час проведення операцій проти оунівців учасники цього батальйону підпалювали будинки мирних жителів українського походження, в результаті чого згоріло дві жінки і одного чоловіка було поранено, забирали належне їм майно, ображали гідність нації.
Такі дії винищувального батальйону розпалювали національну ворожнечу між українцями й поляками, а його населення називало не інакше, як польська поліція. І тільки після втручання прокурора району цей винищувальний батальйон був реорганізований, а його окремі члени притягнуті до кримінальної відповідальності.(144)
Однак подібне траплялося лише в окремих випадках. Більшовицькій владі, особливо в той час, коли треба було підштовхнути польське населення до переселення в Польщу, стало вигідно розпалювати цей конфлікт навіть під маркою бандерівців. Польській комуністичній владі також було вигідним виселити українців до УРСР. Тому за її байдужого споглядання поляки, в тому числі й Військо Польське, вдавалися до такого варварського знищення українців, як це трапилося в Завадці Морохівській. Подібні злочини поляків завдали великих жертв українцям повоєнної Польщі. Ці прямі втрати також і досі не пораховані.
Польсько-український збройний конфлікт, який призвів до великих жертв з обох сторін, відбувався на українських етнічних землях. Але, треба визнати, що наведені польськими та українськими авторами дані про втрати сьогодні не можна ні в якому разі вважати повними й остаточними.
Для встановлення хоча б наближеної кількості втрат обох народів необхідно за ретельно проаналізованими документами зробити хронологічний реєстр, що може бути базою для наукового підрахунку. Він, до речі, має бути здійснений за погодженою методикою.

Примітки:
(1) Ткачов С. Польсько-український трансфер населення. 1944- 1946 рр.-Тернопіль, 1997. - С.5.
(2) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 31.
(3) Filar W. Eksterminacja ludnosci polskiej na Wolyniu w Drugiej wojnie swiatowej.-Warszawa, 1999. - S. 12.
(4) Цит. за: Сергійчук В. Правда про „золотий вересень” 1939-го.-К.,1999.-С. 20.
(5) Там само.- С. 10.
(6) ЦДАВОВУ: Ф. 3833. – Оп. 1. – Спр. 215. – Арк. 18.
(7) Державний архів Львівської області: Ф. 3.-Оп. 1.- Спр. 4.- Арк. 155.
(8) ЦДАВОВУ:Ф. 3959.-Оп. 2.- Спр. 124.- Арк. 11.
(9) Там само.- Арк. 11.
(10) ЦДАВОВУ:Ф. 3959.-Оп. 2.- Спр. 48.- Арк. 9.
(11) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-Оп. 1.-Спр. 136.- Арк. 1-3.
(12) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-Оп. 1.-Спр. 35.- Арк. 4.
(13) Armia Krajowa w dokumentach. 1939-1945. – Т.ІІ. – S. 141.
(14) Там само – C.141.
(15) Там само – C.197.
(16) Із криниці печалі. – Рівне, 1945. – Вип.2. – С.75.
(17) Biedanski W., Juchiewicz M., Okeckis S. Polacy w ruchu oporu narodow Europy. 1939–1945. – Warszawa, 1977. – S.117.
(18) Armia Krajоwa w dokumentach. 1939-1945. – Т.ІІ. – S.201.
(19) Там само – C.371.
(20) Там само – C.203.
(21) Там само - C.331.
(22) Там само – C.331.
(23) Там само – C.334.
(24) Там само – C.335.
(25) Цит. за: Білас І. Репресивно-каральна система в Україні. 1917–1953. – К., 1994. – Т.ІІ. – С.361.
(26) Там само. – С.361.
(27) Там само. – С.361.
(28) Там само. – С.362.
(29) Там само. – С.362.
(30) Тарасов М. Хрущовський рейд // Визволена Львівщина. – Львів, 1945. – С.90.
(31) Люди, факты, размышление – М., 1963. – С.198–199.
(32) Центральний державний архів громадських об’єднань України: Ф. 166.-Оп. 3.-Спр. 401.-Арк. 72.
(33) Там само. Арк. 72.
(34) Люди, факты, размышления. – М., 1963. – С.200.
(35) Там само. – С. 200.
(36) ЦДАГОУ:Ф. 80.- Оп. 1.- Спр. 1.- Арк. 193.
(37) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 120.- Арк. 2.
(38) W. Filar, Eksterminacja ludnosci polskiej na Wolyniu w Drugiej wojnie swiatowej, Warszawa, 1999.- S. 5.
(39) Літопис УПА. - Т. 2.- Сс.196,197.
(40) ДАРО:Ф. Р - 30.- Оп. 2.- Спр. 65.- Арк. 35.
(41) Там само.- Арк. 36-40.
(42) Там само.- Арк. 12.
(43) Там само.- Арк. 5, 18, 23.
(44) Там само.- Спр. 39.-Арк. 26.
(45) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 129.- Арк. 2.
(46) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. -125.- Арк. 4.
(47) Там само.- Арк. 4.
(48) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 128.- Арк. 8.
(49) ДАРО:Ф. Р -30.- Оп. 2.- Спр. 15.- Арк. 14.
(50) ДАРО:Ф. Р - 30.- Оп. 2.- Спр. 15.- Арк. 14.
(51) Літопис УПА. - Т. 2.- С.189.
(52) ДАРО:Ф. Р-30.- Оп. 2.- Спр. 15.- Арк. 14.
(53) ДАРО:Ф. Р-30.- Оп. 2.- Спр. 32.- Арк. 102.
(54) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 47.
(55) Літопис УПА. - Т. 2.- С.196.


(56) ДАРО:Ф. Р - 30.- Оп. 2.- Спр. 32. - Арк. 97.
(57) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а. - Арк. 48.
(58) Літопис УПА. - Т. 2.- С.196.
(59) Літопис УПА. - Т. 2.- С.197.
(60) Літопис УПА. - Т. 2.- С.197.
(61) Літопис УПА. - Т. 2.- С.197.
(62) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 46.
(63) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 46.
(64) ДАРО:Ф. Р-30. - Оп. 2.- Спр. 32.- Арк. 98.
(65) ДАРО:Ф. Р-30. - Оп. 2.- Спр. 32.- Арк. 100.
(66) ДАРО:Ф. Р-30. - Оп. 2.- Спр. 32.- Арк. 101.
(67) ДАРО:Ф. Р-30. - Оп. 2.- Спр. 32.- Арк. 63.
(68) Літопис УПА. - Т.2.-С.179.
(69) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 35.- Арк. 4.
(70) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 35.- Арк. 3.
(71) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 46.
(72) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 46.
(73) Літопис УПА.-Т.2.- С.1 95.
(74) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 46.
(75) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 128.- Арк. 8.
(76) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 32.- Арк. 7.
(77) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 35.- Арк. 8.
(78) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 32.- Арк. 73.
(79) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 35.- Арк. 8.
(80) Там само.
(81) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.- Спр. 35.- Арк. 8.
(82) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 25.
(83) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.- Спр. 128.- Арк. 8.
(84) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.- Спр. 128.- Арк. 8.
(85) Літопис УПА. - Т.2.- С.194.
(86) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 32.- Арк. 73.
(87) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 32.- Арк. 7.
(88) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 57.- Арк. 13.
(89) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 57.- Арк. 7.
(90) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 32.- Арк. 74.
(91) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 236.- Арк. 2.
(92) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 32.- Арк. 16.
(93) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 57.- Арк. 9.
(94) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 25.
(95) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 25.
(96) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 25.
(97) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 25.
(98) ДАРО:Ф. Р-30.-Оп. 2.- Спр. 32.-Арк. 67.
(99) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 3а.- Арк. 25.
(100) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.- Оп. 1.- Спр. 35.- Арк. 8.
(101) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 7.
(102) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 3а.-.Арк. 25.
(103) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 3а.-.Арк. 31.
(104) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 35.-.Арк. 7.
(105) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 17.
(106) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 3а.-.Арк. 31.
(107) Літопис УПА.-Т.2.-С.194.
(108) ДАРО:Ф. Р-30.-.Оп. 2.-.Спр. 16.-.Арк. 231.
(109) ДАРО:Ф. Р-30.-.Оп. 2.-.Спр. 16.-.Арк. 231.
(110) Літопис УПА.-Т..2..-.С. 195.
(111) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 55.-.Арк. 5.
(112) Із криниці печалі. – Pівне 1997. – Вип.4. – С. 29–33.
(113) Там само. – С.35–37.
(114) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 57.-.Арк. 27.
(115) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 128.-.Арк. 18.
(116) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 7 зв.
(117) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 128.-.Арк. 14.
(118) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 7 зв.
(119) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 35.-.Арк. 8.
(120) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 77.
(121) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 49 зв. 50.
(122) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.-.Спр. 128.-.Арк. 15.
(123) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 50.
(124) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.-.Спр. 128.-.Арк. 15.
(125) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 7 зв.
(126) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 77.
(127) ЦДАВОВУ: Ф. 3833.-Оп. 1.-.Спр. 32.-.Арк. 50 зв.
(128) ЦДАГОУ:Ф. 1.-Оп. 23..Спр. 711.-.Арк. 18.
(129) ЦДАВОВУ:Ф. 337.-.Оп. 30.-.Спр. 73.-Арк. 29.
(130) Источник (Москва).-1996.-.№1.-.С.138.
(131) Сергійчук В. Депортація поляків з України.-.К., 1999.- .Сс.69, 91, 103, 166.
(132) Білас І. Репресивно-каральна система в Україні.1917- 1953.-К.,1994.-Кн.ІІ.-С.267-268. (133) Сергійчук В. Депортація поляків з України.-С.39). (134) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 129.-.Арк. 5.
(135) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 120.-.Арк. 3.
(136) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 120.-.Арк. 3.
(137) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-.Оп. 1.-.Спр. 55.-.Арк. 4.
(138) Там само.- Арк. 4.
(139) Там само.- Арк. 4.
(140) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.- Оп. 3.- пр .2.- Арк. 166.
(141) Там само.- Арк. 1660.
(142) Armia Krajowa w dokumentach. 1939-1945. – Т. ІІ. – S. 196.
(143) ЦДАВОВУ:Ф. 3833.-Оп. 1.- Спр. 237.- Арк. 22.
(144) Сергійчук В., Десять буремних літ.-К., 1998.- С.170- 171.
Джерело:
“Україна-Польща: важкі питання. Матеріали IX і X міжнародного семінару істориків “Українсько-польські відносини у роках другої світової війни. Варшава, 6-10 лістопада 2001 р.” TYRSA, Варшава [в друці].
Опции: Ответить•Удалить Разработка форума: Phorum. Адаптация форума Objektiv. Хостинг (colocation) от компании ИТЛ

Saturday, June 11, 2016

TRANSLATION OF DOCUMENT NO-1880 PROSECUTION EXHIBIT 1314 "REFLECTIONS ON THE TREATMENT OF PEOPLES OF ALIEN RACES IN THE EAST" A SECRET MEMORANDUM HANDED TO HITLER BY HIMMLER ON 25 MAY 1940*


TRANSLATION OF DOCUMENT NO-1880 PROSECUTION EXHIBIT 1314
"REFLECTIONS ON THE TREATMENT OF PEOPLES OF ALIEN RACES
IN THE EAST" A SECRET MEMORANDUM HANDED TO HITLER BY
HIMMLER ON 25 MAY 1940*
[Handwritten] Dr. Gross of the Racial Policy Office has been
informed 28 November 40
Wolff
For the files
[stamp] Top Secret
Reflections on the Treatment of Peoples of Alien Races in the East
Concerning the treatment of peoples of alien races in the East we have to see to it that we acknowledge and cultivate as many individual ethnic groups as possible, that is, outside of the Poles and the Jews, also the Ukrainians, the White Russians, the Gorals [Goralen], the Lemcos [Lemken] and the Cashubos [Kaschuben] . If other small and isolated national groups can be found in other places, they should be treated the same way. What I want to say is that we are not only most interested in not unifying the population of the East, but, on the contrary, in splitting them up into as many parts and fragments as possible.
But even within the ethnic groups themselves we have one interest in leading these to unity and greatness, or perhaps arouse in them gradually a national consciousness and national culture, but we want to dissolve them into innumerable small fragments and particles.
We naturally want to use the members of all these ethnic groups, especially of the small ones, in positions of police officials and mayors. Only the mayors and local police authorities will be allowed to head those'ethnic groups. As far as the Gorals are concerned the individual chieftains and elders of the tribes, who live in continuous feud with each other anyhow, should fill these positions. There must be no centralization toward the top, because only by dissolving this whole conglomeration of peoples of the Government General, amounting to 15 million, and of the 8 million of the eastern provinces, will it be possible for us to carry out the racial sifting which must be the basis for our considerations: namely selecting out of this conglomeration the racially valuable and bringing them to Germany and assimilating them there.
• This memorandum is undated, but the time of Himmler's handing it to Hitler and others is noted in the next document reproduced herein.
147
Within a very few years-I should think about 4 to 5 yearsthe
name of the Cashubes, for instance, must be unknown, because
at that time there won't be a Cashubian people any more
(this also goes especially for the West Prussians). I hope that
the concepts of Jews will be completely extinguished through
the possibility of a large emigration of all Jews to Africa or some
other colony. Within a somewhat longer period, it should also
be possible to make the ethnic concepts of Ukrainians, Goralsand
Lemcos disappear in our area. What has been said for those
fragments of peoples is also meant on a correspondingly larger
scale for the Poles.
A basic issue in the solution of all these problems is the question of schooling and thus the question of sifting and selecting the young. For the non-German population of the East there must be no higher school than the four-grade elementary school. The sole goal of this school is to be-
Simply arithmetic up to 500 at the most; writing of one's name; the doctrine that it is a divine law to obey the Germans and to be honest, industrious, and good. I don't think that reading is necessary.
Apart from this school there are to be no schools at all in the East. Parents, who from the beginning want to give their children better schooling in the elementary school as well as later on in a higher school, must take an application to the Higher SS and Police Leaders. The first consideration in dealing with this application will be whether the child is racially perfect and conforming to our conditions. If we acknowledge such a child to be as of our blood, the parents will be notified that the child will be sent to a school in Germany and that it will permanently remain in Germany.
Cruel and tragic as every individual case may be, this method is still the mildest and best one if, out of inner conviction, one rejects as unGerman and impossible the Bolshevist method of physical extermination of a people.
The parents of such children of good blood will be given the choice to either give away their child; they will then probably produce no more children so that the danger of this subhuman people of the East [Untermenschenvolk des Ostens] obtaining a class of leaders which, since it would be equal to us, would also be dangerous for us, will disappear-or else the parents pledge themselves to go to Germany and to become loyal citizens there. The love toward their child, whose future and education depends on the loyalty of the parents, will be a strong weapon in dealing with them.
Apart from examining the applications made by parents for
148
better schooling of their children, there will be an annual sifting of all children of the Government Geperal between the ages of 6 to 10 years in order to separate the racially valuable and nonvaluable ones. The ones considered racially valuable will be treated in the same way as the children who are admitted on the basis of the approved application of their parents.
I consider it as a matter of course from an emotional as well as from a rational viewpoint that the moment children and parents come to Germany they are not treated like lepers in the schools and in everyday life, but, after having. changed their names, they should, in full confidence, be incorporated into the German life, although attention and vigilance must be exercised
. with regard to them. It must not happen that the children be made to feel as outcasts, because, after all, we believe in this, our own blood, which, through the errors of German history has flowed into an alien nationality and we are convinced that our ideology and our ideals will strike a chord of resonance in the racially equal soul of these children. Here teachers and Hitler Youth leaders especially must do an out-and-out job, and the mistake that has been made in the past with the people from Alsace Lorraine must never be repeated; namely, that on one side one wants to win the people as Germans, and on the other side one constantly hurts and repudiates their human value, their pride and honor through distrust and insults. Insults like "Polack" and "Ukrainian" or something like that must be made impossible.
The children will have to be educated in an elementary school and after those four grades it can be decided whether the children should continue to go to the German grammar school or should be transferred to a national political institution of education.
The population of the Government General during the next 10 years, by necessity and after a consistent carrying out of these measures, will be composed of the remaining inferior population supplemented by the population of the eastern provinces deported there, and of all those parts of the German Reich which have the same racial and human qualities for instance, parts of the Sorbs [Sorben] and VVends [VVenden].
This population will, as a people of laborers without leaders, be at our disposal and will furnish Germany annually with migrant workers and with workers for special tasks (roads, quarries, buildings) : they themselves will have more to eat and more to live on than under the Polish regime; and, though they have no culture of their own, they will, under the strict, consistent, and just leadership of the German people, be called
149
upon to help work on its everlasting cultural tasks and its buildings and perhaps, as far as the amount of heavy work is concerned, will be the ones who make the realization of these tasks possible.
TRANSLATION OF DOCUMENT NO-ISSI PROSECUTION EXHIBIT 1313
FILE NOTE OF HIMMLER, 2S MAY 1940, CONCERNING THE HANDLING
AND DISTRIBUTING OF HIS MEMORANDUM ON THE TREATMENT
OF ALIEN RACES IN THE EAST
The Reich Leader SS Special Train, 28 May 1940
Top Secret
On Saturday, 25 May, I handed my memorandum on the treatment of peoples of alien race in the East to the Fuehrer.* The Fuehrer read the six pages and considered them very good and correct. He directed, however, that only very few copies should be issued; that there should be no large edition, and that the report is to be treated with utmost secrecy. Minister Lammers was likewise present. The Fuehrer wanted me to ask Governor General Frank to come to Berlin in order to show him this report and to tell him that the Fuehrer considered it to be correct.
I suggested to the Fuehrer that Minister Lammers, who had received one copy from me, be ordered to present this report to the four Gauleiters of the eastern Gaue: Koch, Forster, Greiser, the Oberpraesident of Silesia, the Governor General Frank, as well as to Reich Minister Darre, and to inform them that the Fuehrer acknowledged and sanctioned this report as a directive.
Then a short file note should be made concerning the notification of the persons named as to the contents of the report. The Fuehrer agreed and gave the order to Minister Lammers.
Reich Leader Bormann received another copy for notification of the deputy of the Fuehrer.
One copy was given to the chief of my office, SS Brigadier General Greifelt in his capacity as Reich Commissioner for the Strengthening of Germanism. I shall give him the order to inform in turn all Chiefs of the Main Offices as well as the first five concerned Higher SS and Police Leaders East, North East, Vistula, Warta, and South East and to have a report made on this subject in the same manner. The notification to the Chiefs of the Main Offices shall be effected by an SS Leader who will have to wait until the chief concerned of the Main Office has read the
• Document NO-1880. Prosecution Exhibit ·1814. reproduced immediately above;
150
report and has acknowledged it by his signature. At the same time everyone has to confirm that he has been informed of the fact that this is to be considered as a directive, but that it shall never be laid down in an order of one of the Main Offices either in form of a mere excerpt or from memory.
Moreover SS Brigadier General Greifelt is authorized to bring the contents of the report to the attention of Mayor Winckler and his own main collaborators; the latter he shall suggest to me.
Furthermore, I will personally give one copy to the Chief of the Security Police with the order to notify his main coworkers in the above described manner and without making any copies.
He has to suggest to me the circle of coworkers who are to be informed of the report. [Handwritten by Himmler]
The same applies to the Chief of the Race and Settlement Main Office.                               The Reich Leader SS







TRANSLATION OF DOCUMENT NO-1880 PROSECUTION EXHIBIT 1314
"REFLECTIONS ON THE TREATMENT OF PEOPLES OF ALIEN RACES
IN THE EAST" A SECRET MEMORANDUM HANDED TO HITLER BY
HIMMLER ON 25 MAY 1940*
[Handwritten] Dr. Gross of the Racial Policy Office has been
informed 28 November 40
Wolff
For the files [stamp] Top Secret
Reflections on the Treatment of Peoples of Alien Races in the East
Concerning the treatment of peoples of alien races in the East we have to see to it that we acknowledge and cultivate as many individual ethnic groups as possible, that is, outside of the Poles and the Jews, also the Ukrainians, the White Russians, the Gorals [Goralen], the Lemcos [Lemken] and the Cashubos [Kaschuben] . If other small and isolated national groups can be found in other places, they should be treated the same way.
What I want to say is that we are not only most interested in not unifying the population of the East, but, on the contrary, in splitting them up into as many parts and fragments as possible.
But even within the ethnic groups themselves we have one interest in leading these to unity and greatness, or perhaps arouse in them gradually a national consciousness and national culture, but we want to dissolve them into innumerable small fragments and particles.
We naturally want to use the members of all these ethnic groups, especially of the small ones, in positions of police officials and mayors. Only the mayors and local police authorities will be allowed to head those'ethnic groups. As far as the Gorals are concerned the individual chieftains and elders of the tribes, who live in continuous feud with each other anyhow, should fill these positions. There must be no centralization toward the top, because only by dissolving this whole conglomeration of peoples of the Government General, amounting to 15 million, and of the 8 million of the eastern provinces, will it be possible for us to carry out the racial sifting which must be the basis for our considerations: namely selecting out of this conglomeration the racially valuable and bringing them to Germany and assimilating them there.
• This memorandum is undated, but the time of Himmler's handing it to Hitler and others is noted in the next document reproduced herein.
147

Within a very few years-I should think about 4 to 5 years
the name of the Cashubes, for instance, must be unknown, be
cause at that time there won't be a Cashubian people any more
(this also goes especially for the West Prussians). I hope that
the concepts of Jews will be completely extinguished through
the possibility of a large emigration of all Jews to Africa or some
other colony. Within a somewhat longer period, it should also
be possible to make the ethnic concepts of Ukrainians, Goralsand
Lemcos disappear in our area. What has been said for those
fragments of peoples is also meant on a correspondingly larger
scale for the Poles.
A basic issue in the solution of all these problems is the question of schooling and thus the question of sifting and selecting the young. For the non-German population of the East there must be no higher school than the four-grade elementary school. The sole goal of this school is to be-
Simply arithmetic up to 500 at the most; writing of one's name; the doctrine that it is a divine law to obey the Germans and to be honest, industrious, and good. I don't think that reading is necessary.
Apart from this school there are to be no schools at all in the East. Parents, who from the beginning want to give their children better schooling in the elementary school as well as later on in a higher school, must take an application to the Higher SS and Police Leaders. The first consideration in dealing with this application will be whether the child is racially perfect and conforming to our conditions. If we acknowledge such a child to be as of our blood, the parents will be notified that the child will be sent to a school in Germany and that it will permanently remain in Germany.
Cruel and tragic as every individual case may be, this method is still the mildest and best one if, out of inner conviction, one rejects as unGerman and impossible the Bolshevist method of physical extermination of a people.
The parents of such children of good blood will be given the choice to either give away their child; they will then probably produce no more children so that the danger of this subhuman people of the East [Untermenschenvolk des Ostens] obtaining a class of leaders which, since it would be equal to us, would also be dangerous for us, will disappear-or else the parents pledge themselves to go to Germany and to become loyal citizens there. The love toward their child, whose future and education depends on the loyalty of the parents, will be a strong weapon in dealing with them.
Apart from examining the applications made by parents for
148

better schooling of their children, there will be an annual sifting of all children of the Government Geperal between the ages of 6 to 10 years in order to separate the racially valuable and nonvaluable ones. The ones considered racially valuable will be treated in the same way as the children who are admitted on the basis of the approved application of their parents.
I consider it as a matter of course from an emotional as well as from a rational viewpoint that the moment children and parents come to Germany they are not treated like lepers in the schools and in everyday life, but, after having. changed their names, they should, in full confidence, be incorporated into the German life, although attention and vigilance must be exercised
. with regard to them. It must not happen that the children be made to feel as outcasts, because, after all, we believe in this, our own blood, which, through the errors of German history has flowed into an alien nationality and we are convinced that our ideology and our ideals will strike a chord of resonance in the racially equal soul of these children. Here teachers and Hitler Youth leaders especially must do an out-and-out job, and the mistake that has been made in the past with the people from Alsace Lorraine must never be repeated; namely, that on one side one wants to win the people as Germans, and on the other side one constantly hurts and repudiates their human value, their pride and honor through distrust and insults. Insults like "Polack" and "Ukrainian" or something like that must be made impossible.
The children will have to be educated in an elementary school and after those four grades it can be decided whether the children should continue to go to the German grammar school or should be transferred to a national political institution of education.
The population of the Government General during the next 10 years, by necessity and after a consistent carrying out of these measures, will be composed of the remaining inferior population supplemented by the population of the eastern provinces deported there, and of all those parts of the German Reich which have the same racial and human qualities for instance, parts of the Sorbs [Sorben] and VVends [VVenden].
This population will, as a people of laborers without leaders, be at our disposal and will furnish Germany annually with migrant workers and with workers for special tasks (roads, quarries, buildings) : they themselves will have more to eat and more to live on than under the Polish regime; and, though they have no culture of their own, they will, under the strict, consistent, and just leadership of the German people, be called
149

upon to help work on its everlasting cultural tasks and its buildings and perhaps, as far as the amount of heavy work is concerned, will be the ones who make the realization of these tasks possible.
TRANSLATION OF DOCUMENT NO-ISSI PROSECUTION EXHIBIT 1313
FILE NOTE OF HIMMLER, 2S MAY 1940, CONCERNING THE HAN
DLING AND DISTRIBUTING OF HIS MEMORANDUM ON THE TREAT
MENT OF ALIEN RACES IN THE EAST
The Reich Leader SS Special Train, 28 May 1940
Top Secret
On Saturday, 25 May, I handed my memorandum on the treatment of peoples of alien race in the East to the Fuehrer.* The Fuehrer read the six pages and considered them very good and correct. He directed, however, that only very few copies should be issued; that there should be no large edition, and that the report is to be treated with utmost secrecy. Minister Lammers was likewise present. The Fuehrer wanted me to ask Governor General Frank to come to Berlin in order to show him this report and to tell him that the Fuehrer considered it to be correct.
I suggested to the Fuehrer that Minister Lammers, who had received one copy from me, be ordered to present this report to the four Gauleiters of the eastern Gaue: Koch, Forster, Greiser, the Oberpraesident of Silesia, the Governor General Frank, as well as to Reich Minister Darre, and to inform them that the Fuehrer acknowledged and sanctioned this report as a directive.
Then a short file note should be made concerning the notification of the persons named as to the contents of the report. The Fuehrer agreed and gave the order to Minister Lammers.
Reich Leader Bormann received another copy for notification of the deputy of the Fuehrer.
One copy was given to the chief of my office, SS Brigadier General Greifelt in his capacity as Reich Commissioner for the Strengthening of Germanism. I shall give him the order to inform in turn all Chiefs of the Main Offices as well as the first five concerned Higher SS and Police Leaders East, North East, Vistula, Warta, and South East and to have a report made on this subject in the same manner. The notification to the Chiefs of the Main Offices shall be effected by an SS Leader who will have to wait until the chief concerned of the Main Office has read the
• Document NO-1880. Prosecution Exhibit ·1814. reproduced immediately above;
150

report and has acknowledged it by his signature. At the same time everyone has to confirm that he has been informed of the fact that this is to be considered as a directive, but that it shall never be laid down in an order of one of the Main Offices either in form of a mere excerpt or from memory.
Moreover SS Brigadier General Greifelt is authorized to bring the contents of the report to the attention of Mayor Winckler and his own main collaborators; the latter he shall suggest to me.
Furthermore, I will personally give one copy to the Chief of the Security Police with the order to notify his main coworkers in the above described manner and without making any copies.
He has to suggest to me the circle of coworkers who are to be informed of the report. [Handwritten by Himmler]
The same applies to the Chief of the Race and Settlement Main Office. The Reich Leader SS

Sunday, December 27, 2015

Н. C. Трубецкой. Общеславянский элемент в русской культуре

Общеславянский элемент в русской культуре
Н. C. Трубецкой
Что русский язык - язык славянский, это всем известно. Но очень мало кто из неспециалистов ясно представляет себе, какое именно положение занимает русский язык среди других славянских языков. Хотя языковедение достигло в России высокой степени развития и русские языковеды пользуются всюду за границей хорошей репутацией, средний образованный русский человек как раз в области языковедения имеет очень слабые и часто превратные познания. Поэтому перед тем, как говорить о русском языке в качестве элемента русской культуры, мы считаем нелишним рассмотреть некоторые основные общие понятия.
Следует различать два понятия: язык народный и язык литературный. В конце концов всякий литературный язык развился из какого-нибудь народного и постоянно испытывал на себе так или иначе влияние какого-нибудь народного языка. Но все же литературный и народный языки вполне никогда не совпадают друг с другом и развиваются каждый своим путем. Язык народный имеет наклонность к диалектическому дроблению, тогда как литературный, наоборот, имеет наклонность к нивелировке, к установлению единообразия. Дифференциация существует во всяком языке - как народном, так и литературном. Принципы дифференциации тоже всюду одни и те же: это, с одной стороны, - принцип географический (дифференциация по местностям), с другой, - принцип специализации (дифференциация по видам специального применения языка). Но при дифференциации народного языка преобладает принцип географический: между языком отдельных профессиональных или бытовых групп (земледельцев, рыбаков, охотников и т.д.) всегда существуют известные различия, но различия эти менее сильны, чем различия между говорами отдельных местностей. Наоборот, в дифференциации литературного языка принцип специализации преобладает над географическим: образованные люди, происходящие из разных местностей, говорят и пишут не совсем одинаково, и по языку произведений писателя часто можно легко определить, откуда он родом, но гораздо сильнее выступают в литературном языке различия по видам специального применения, например различия между языком научной прозы, деловой прозы, художественной прозы, поэзии. Разговорный язык может быть чисто литературным, чисто народным или представлять собой смесь литературного и народного языка в различных пропорциях. От степени образования и «культурности» данного индивида зависит, какой именно вид разговорного языка является для него наиболее привычным и естественным, а от привычности и естественности зависит и свобода пользования данным видом разговорного языка и правильность его употребления. Но кроме степени умственного развития и образования играет роль также и самый предмет разговора. На известных ступенях образования один и тот же человек может с полной свободой, правильностью и естественностью применять литературный язык в разговоре (или письме) об известных предметах, в разговоре о других предметах применять смесь литературного и народного языка и, наконец, о некоторых других предметах может свободно и естественно говорить только на народном языке. Играет роль, разумеется, и то, с кем именно ведется разговор или переписка. Таким образом, сожительство народного и литературного языка в среде одного и того же национального организма определяется сложной сетью взаимно перекрещивающихся линий общения между людьми. Если ко всему этому прибавить и то, что как народный, так и литературный язык не остаются неизменными, а, наоборот, непрерывно развиваются, притом каждый по своим законам и в своем направлении, то получается очень сложная картина жизни языка. Объять всю эту картину почти невозможно, и поневоле приходится ограничиваться только рассмотрением отдельных ее частей.
Основным явлением в эволюции народного языка является диалектическое дробление и распадение.
Народный русский язык есть язык славянский, притом восточнославянский. Называя русский народный язык славянским, мы этим хотим сказать, что язык этот путем постепенных изменений развился из более древнего языка, из которого путем ряда других изменений развились языки польский, чешский, сербохорватский, болгарский и т.д. Этот древний язык, из которого путем различных изменений развились все славянские языки, мы называем общеславянским праязыком, или праславянским языком. В свою очередь этот праславянский язык был языком индоевропейским, т.е. развился путем разных изменений из того же индоевропейского праязыка, из которого путем разных других изменений развились языки индийские, иранские, армянский, греческий, италийские (во главе с латинским), кельтские, германские, балтийские (т.е. литовский, латышский и вымерший древнепрусский) и албанский. Когда мы говорим, что праславянский язык развился из индоевропейского праязыка, а русский язык - из праславянского, то при этом представляем себе следующий процесс: любой живой народный язык всегда заключает в себе несколько диалектов, любой из которых стремится к обособлению; обычно все диалекты одного языка развиваются параллельно и претерпевают более или менее одновременно одни и те же изменения; но наряду с этими общими всем диалектам данного языка изменениями каждый отдельный диалект претерпевает и другие изменения, свойственные лишь одному ему или разве еще некоторым соседним диалектам; с течением времени таких частнодиалектических изменений накапливается все больше и больше, нарушается и самый параллелизм развития, т.е. даже одни и те же изменения в разных диалектах следуют друг за другом не в одном и том же порядке, что еще углубляет различие между диалектами; наконец, наступает такой момент, когда изменения, общие всем диалектам данного языка, вообще перестают возникать, а возникают лишь изменения, свойственные отдельным диалектам или группам таких диалектов; с этого момента данный язык можно считать уже распавшимся, т.е. утратившим свое единство как субъект эволюции, и единственными субъектами эволюции оказываются уже отдельные диалекты. С того момента, как развитие данного диалекта настолько уклонится от развития соседних диалектов, что представители этих диалектов утратят возможность свободно понимать друг друга без посредства переводчика, можно считать, что данный диалект превратился в самостоятельный язык. Таким образом, утверждая, что народный русский язык развился из праславянского, мы утверждаем, что русский язык в каких-то очень древних стадиях своего развития был диалектом праславянского языка, существовал особый прарусский диалект, точно так же как и другие диалекты - прапольский, прачешский и т.д. А утверждая, что праславянский язык развился из индоевропейского, утверждаем существование в составе индоевропейского праязыка особого дославянского или допраславянского диалекта наряду с диалектами догерманским, догреческим и т.д.
Из данного выше определения понятия распадения языка вытекает, что за момент этого распадения можно принять момент последнего изменения, общего всем диалектам данного языка. По отношению к праславянскому языку таким последним изменением, свойственным всем диалектам этого языка, является так называемое падение слабых еров. Дело в том, что в праславянском языке существовали особые очень краткие гласные ъ и ь (из которых ъ было гласной, по качеству средней между у и о, а ъ - гласной, средней между и и е). Эти гласные в одних положениях (например, в конце слова или перед слогом, заключающим в себе другие, нормально сильные гласные) были слабы, т.е. звучали особенно кратко, а в других положениях (например, перед сочетанием «р или л+согласная », далее, перед слогом, заключающим в себе слабое ъ или ь) были сильны, т.е. имели приблизительно такую же длительность, как всякие другие нормально краткие гласные. Последним общим всем диалектам праславянского языка звуковым изменением было полное исчезновение в произношении слабых ъ и ь. Явление это охватило все праславянские диалекты, но произошло в одних диалектах раньше, в других позже. По-видимому, все это изменение шло с юга. У южных славян слабые ъ, ь исчезли очень рано, во всяком случае, уже в XI в. (местами, может быть, даже в X в.), а от южных славян исчезновение слабых ъ, ь передалось другим славянам, причем наиболее отдаленных частей славянской территории (например, русского Севера) это явление достигло только к ХШ веку.
Наречия, на которые распался праславянский язык, составляют три группы: южнославянскую, западнославянскую и русскую, или восточнославянскую. Русских, или восточнославянских, наречий три: великорусское, белорусское и малорусское. Каждое из них подразделяется на несколько диалектов, например, великорусское на севернове-ликорусский, южновеликорусский и переходный средневе-ликорусский. Существует довольно широкая полоса говоров, переходных от великорусского к белорусскому наречию, а также от белорусского к малорусскому; но и само белорусское наречие можно рассматривать как ряд переходных говоров, связующих великорусское наречие с малорусским. Все восточнославянские наречия являются потомками одного и того же диалекта праславянского языка, и этот диалект можно обозначить как «общерусский праязык». Этот общерусский праязык распался - т.е. перестал быть единым субъектом эволюции - между половиной XII и половиной XIII века [+1]; во всяком случае, после этой эпохи мы не можем отметить ни одного языкового изменения, которое коснулось бы всех говоров восточнославянских наречий. Однако следует заметить, что каждое из языковых изменений, возникавших после эпохи распадения общерусского праязыка, имело свои границы распространения, причем границы эти никогда не совпадает с границами одного из трех основных наречий. Поэтому эти наречия нельзя рассматривать как целостные субъекты эволюции; можно сказать, что общерусский праязык распался не на эти три наречия, а на неопределенную массу говоров, которые можно разделить на три группы, назвав каждую такую группу говоров наречием (великорусским, белорусским, малорусским).
Перейдем теперь к рассмотрению особенностей эволюции литературных языков.
Если мы присмотримся к литературным языкам современной Европы, то заметим, что каждый из этих литературных языков распространен по сильно дифференцированной лингвистической территории, обнимающей несколько сильно отличных друг от друга наречий. При этом ни один из этих больших литературных языков Европы не совпадает вполне ни с каким живым народным говором. Явления эти не случайны, а коренятся в самой природе литературных языков и наблюдаются не только в Европе, но и во всех других частях света, где только существуют действительно большие литературные языки. Дело в том, что назначение настоящего литературного языка совершенно отлично от назначения народного говора. Настоящий литературный язык является орудием духовной культуры и предназначается для разработки, развития и углубления не только изящной литературы в собственном смысле слова, но и научной, философской, религиозной и политической мысли. Для этих целей ему приходится иметь совершенно иной словарь и иной синтаксис, чем те, которыми довольствуются народные говоры. Конечно, в самом начале своего возникновения всякий литературный язык исходит из основ какого-нибудь живого говора, обычного городского и иногда даже простонародного. Но для того, чтобы действительно осуществить свое назначение, литературному языку приходится сочинять массу новых слов и вырабатывать особые синтаксические обороты, зафиксированные гораздо строже и определеннее, чем в народном говоре. Все это, по существу, является насилованием и коверканьем народного говора, лежащего в основе данного литературного языка, и чем эта народная основа сильнее чувствуется, яснее проступает наружу, тем интенсивнее становится ощущение насилования и коверканья - а это ощущение, разумеется, мешает свободному пользованию литературным языком. Когда новые слова, вводимые в литературный язык в силу необходимости, состоят из элементов словарного материала данного народного говора, то ассоциативная связь этих элементов с теми конкретными значениями, которые они имеют в народном просторечии, сохраняется, и это мешает воспринимать новые слова в том значении, которое желает им приписать литературный язык. В силу всего этого для литературного языка всегда крайне невыгодно быть слишком близким к какому-нибудь определенному современному народному говору, и при естественном развитии всякий литературный язык стремится эмансипироваться от неудобного и невыгодного родства с народным говором. Но в то же время слишком большое расхождение литературного языка и современных народных говоров время от времени тоже становится неудобным. Народные говоры в звуковом и грамматическом отношении развиваются обычно скорее, чем языки литературные, развитие которых в этом отношении искусственно задерживается школой и авторитетом классиков. Поэтому наступают моменты, когда литературный язык и народные говоры представляют настолько различные стадии развития, что оба они несовместимы в одном и том же народно-языковом сознании. В эти моменты между обеими стихиями - архаично-литературной и новаторски-говорной - завязывается борьба, которая кончается либо победой старого литературного языка, либо победой народного говора, на основе которого в этом случае создается новый литературный язык, либо, наконец, компромиссом. При этом следует заметить, что именно отдаленность нормального литературного языка от какого бы то ни было живого современного народного говора способствует тому, что этот язык распространяется на территории не одного, а нескольких говоров. А потому та борьба между «устаревшим» литературным языком и живым народным говором, о которой мы только что упомянули, может разыгрываться в разных пунктах территории данного литературного языка и привести в разных пунктах к разным результатам. Та же принципиальная отдаленность литературного языка от всякого местного народного говора может иметь и еще одно любопытное последствие: может случиться, что тот живой народный говор, на основе которого некогда развился данный литературный язык, совсем исчезнет или что в той местности, где живет этот говор, данный литературный язык совсем не привьется, и тогда окажется, что литературный язык, развившийся на основе говора а в местности А, в конце концов привьется и будет существовать в местности Б, где господствует народный говор б,совсем непохожий на а. Наконец, особенностью эволюции литературных языков является их способность влиять друг на друга вне тех пространственно-временных условий, в которых обычно влияют друг на друга живые народные языки. Один живой народный язык может влиять на другой, только если оба они существуют одновременно и географически соприкасаются друг с другом. Между тем для литературных языков эти условия необязательны: данный литературный язык может подвергнуться сильному влиянию другого, даже если этот последний принадлежит к гораздо более древней эпохе и географически никогда не соприкасался с территорией данного живого литературного языка. Влияния эти могут быть очень разнообразны и выражаются то в прямом заимствовании отдельных слов, то в копировании способов создания новых слов и синтаксических конструкций.
Все эти особенности литературных языков следует всегда иметь в виду при рассмотрении истории русского языка.
II
Родословие русского литературного языка приходится начинать очень издалека, со времени славянских первоучителей св. равноапостольных Кирилла и Мефодия. Как известно, св. Кирилл перевел Евангелие и некоторые другие тексты Св. Писания и литургической литературы на особый язык, который принято называть старославянским или староцерковнославянским. Язык этот с самого начала был искусственным. В основе его лежал говор славян города Солуни, принадлежавший к праболгарской.группе южнопраславянских говоров, но в то же время отличавшийся от прочих говоров той же группы некоторыми чертами и в общем даже для своего времени очень архаичный. Однако живой народный говор солунских славян, разумеется, не был сам по себе приспособлен для перевода греческих литературных текстов. Св. Кириллу и его брату, св. Мефодию, продолжившему его дело после смерти св. Кирилла, пришлось ввести в солунско-славянский говор очень много новых слов. Эти новые слова были частью взяты из говора моравских славян, среди которых протекало апостольское служение св. первоучителей, частью были заимствованы из греческого, частью же были искусственно созданы из славянских элементов по образцу соответствующих греческих слов. В области синтаксических оборотов первоучители в общем сохранили основные своеобразные черты славянского языка, но все же подчинились в сильной мере влиянию греческого оригинала, так что в церковнославянском тексте отразились черты того особого греческого синтаксиса, который так характерен для греческого текста Св. Писания. Таким образом возник церковнославянский язык - язык с самого начала своего существования чисто литературный, т.е. более или менее искусственный, существенно отличающийся своим словарем, синтаксисом и стилистикой от того живого народного (солунско-славянского) говора, который лег в его основу. Именно примыкание к более древней греческой литературно-языковой традиции помогло превратить живой разговорный язык солунских славян в язык высшей духовной культуры, в язык литературный по существу.
Выше мы видели, что последним звуковым изменением, общим всем диалектам праславянского языка, было падение слабых ъ и ъ и что до начала этого изменения праславянский язык еще нельзя было считать окончательно распавшимся. Перевод Св.Писания и создание староцерковнославянского языка были предприняты славянскими первоучителями еще до начала падения слабых ъ и ь и, следовательно, еще до окончательного распадения праславянского языка. Это обстоятельство надо иметь в виду, чтобы правильно определить место и значение староцерковнославянского языка в истории развития славянских языков. Как явствует из вышесказанного, староцерковнославянский язык можно рассматривать как литературный язык конца праславянской эпохи. Так как во время деятельности славянских первоучителей отдельные отпрыски праславянского языка еще не утратили способности к совместным изменениям и праславянский язык в своем целом еще не перестал быть субъектом эволюции, то в сущности отдельных славянских языков в это время еще не было, а были лишь отдельные диалекты единого праславянского языка.
При таких условиях создание одного общеславянского литературного языка для всей территории праславянского языка было предприятием вполне осуществимым, причем за основу для такого общеславянского литературного языка можно было принять любой местный говор. Св. Кирилл принял за основу для этого литературного языка говор солунских славян, по-видимому, только потому, что сам был родом из Солуни и практически владел именно этим говором. Но характерно, что самый перевод богослужебных книг и Св.Писания был предпринят св. Кириллом вовсе не для проповеди среди солунских славян, а для просвещения славян моравских, говоривших на диалекте прачехословацкой группы, и что эти моравские славяне, услышав богослужение на церковнославянском языке, восприняли этот язык не как иностранный, а как свой родной.
Таким образом, благодаря деятельности свв. Кирилла и Мефодия славяне IX века получили литературный язык. Этот литературный язык не замедлил распространиться среди всех славян, обращенных в христианство, но не у всех этих славян удержался. Прежде всего надо заметить, что в отношении произношения, а отчасти и грамматики и даже словаря, язык этот у разных христианских славянских племен подвергся известным изменениям. Мы знаем, что и, например, современный немецкий язык в устах берлинца звучит иначе, чем в устах венца, что французский язык во Франции, в Бельгии и Швейцарии звучит очень различно, что язык английский в Америке не совсем таков, как в Англии, и т.д. И это несмотря на то, что современные большие литературные языки имеют возможность унифицировать произношение путем школы и почти всегда имеют какой-нибудь центр (столицу государства и т.д.), по произношению которого равняются другие города и области. Так как у славян IX-X вв. ничего подобного не было и так как город Солунь, говор которого был положен славянскими первоучителями в основу литературного языка, не только не играл в жизни всего славянства сколько-нибудь значительной роли, но даже не был чисто славянским городом, то естественно, что отклонения от солунской нормы произношения и грамматик в различных частях христианскославянского мира были довольно значительны. Если в Македонии староцерковнославянский язык еще долго сохранял довольно хорошо свой первоначальный облик, то в других областях очень рано возникли местные переработки этого языка применительно к особенностям местного говора. Следует, однако, заметить, что полного применения к фонетике, грамматике и словарю местного говора нигде не происходило, так что мы можем говорить только о местных видоизменениях одного и того же староцерковнославянского языка, сохранившего свою индивидуальность всюду, несмотря на эти видоизменения.
Таким образом, единый староцерковнославянский язык уже в очень древнее время претерпел известные местные изменения и непосредственно породил ряд местных форм.
Нам известно несколько таких видоизмененных местных форм (или редакций), восходящих непосредственно к староцерковнославянскому языку: македонско-церковнославянский язык (в глаголических памятниках), стоящий ближе всего к старому прототипу, далее хорватско-церковнос-лавянский язык (в глаголических памятниках), древнеболгарско-церковнославянский язык и язык так называемых «Киевских листков» - загадочного памятника, скорее всего чешского (моравского) происхождения [+2]. Из этих непосредственных наследников староцерковнославянской литературно-языковой традиции только древнеболгарско-церковнославянский язык оказался плодоносной лозой. Остальные вышеперечисленные ветви вскоре совсем захирели и исчезли, за исключением разве хорватско-церковнославянского, существовавшего дольше других, но уже не в старом своем виде, а с сильной примесью болгарской традиции. Таким образом, прямым продолжением линии староцерковнославянской традиции явился только именно древнеболгарско-церковнославянский язык. Этот последний представляет собой основательную переработку староцерковнославянского языка, предпринятую в старом болгарском царстве под покровительством болгарских царей (особенно Симеона-книголюбца) и при участии византийски образованных болгарских иерархов, монахов и священнослужителей. Изобретенный св. Кириллом алфавит, так называемая глаголица, был заменен новым алфавитом, который у нас по недоразумению принято называть кириллицей, хотя лучше было бы назвать его симеоницей, и который был создан на основе греческого заглавного письма с добавлением некоторых букв из глаголицы (в сильно измененном виде). Видоизменен был также словарный состав староцерковнославянского языка, введено было много новых слов, созданных по образцу соответствующих греческих или заимствованных из живого болгарского говора, устранены были некоторые слова моравского происхождения или прочные заимствования из греческого, отдельные, по-видимому, уже устаревшие или слишком диалектические солунско-славянские или моравско-славянские слова были заменены другими, более употребительными в разговорном языке высших классов старого болгарского царства. Подновлена была и грамматика. Словом, церковнославянский язык предстал в новом, освеженном и более воплощенном виде. И в таком виде он стал не только официальным языком церкви и болгарского царства, но и мощным орудием прививки византийской духовной культуры к славянскому племени. Через посредство многочисленных переводов с греческого, предпринятых в эпоху расцвета болгарского царства, славянский мир как бы жадно всасывал в себя богатства духовной культуры Византии. На этих переводах вырабатывался и самый стиль церковнославянской литературы, стиль, всецело определяемый влиянием греческого литературного языка и греческой литературной традиции, но в то же время настолько укоренившийся, что сохранялся даже и в оригинальных, непереводных произведениях болгарских авторов. Примыкание к греческой литературно-языковой традиции, таким образом, по сравнению со староцерковнославянским языком славянских первоучителей не только не ослабло, но, пожалуй, еще и усилилось.
Будучи по своему происхождению местным видоизменением староцерковнославянского языка, древнеболгарско-церковнославянский язык в свою очередь распространился среди других славянских племен, претерпев опять-таки у этих племен местные видоизменения. Но условия теперь были уже несколько иные. Во-первых, расхождение между римской и византийской церквами к тому времени настолько уже обозначилось, что славянский литургический язык, являвшийся в своей второй древнеболгарской редакции ярким проводником византийского влияния, не мог распространиться среди тех славян, которые были подчинены римской церкви. А во-вторых, древнеболгарско-церковнославянский язык был уже гораздо более оформлен и определен, чем староцерковнославянский, и потому не мог подвергаться таким сильным местным видоизменениям. Те местные видоизменения, которые он претерпевал, касались главным образом его звуковой стороны и лишь отчасти в очень слабой мере грамматики.
Такими местными видоизменениями древнеболгарско-церковно-славянского языка являются старосербский церковнославянский язык (известный по памятникам с XII в.) и старорусский церковнославянский язык (известный по памятникам с XI в.). Кроме того, таким же видоизменением следует считать и среднеболгарский язык, господствовавший в Болгарии с XII в. [+3] Из этих трех ветвей две засохли, не оставив потомства, и только одна русская ветвь выжила.
На русской почве церковнославянский язык, перенесенный из Болгарии, с самого начала претерпел некоторые изменения в звуковой своей стороне. Так, существовавшие в церковнославянском языке носовые гласные (юсы) были заменены теми гласными (у, а, ю), которые развились в живом русском народном языке из этих гласных; мгновенное г, чуждое тем южным прарусским говорам, на территорию коих церковнославянский язык попал раньше всего, было заменено нормальным для этих говоров придыхательным (точнее, длительным) г,причем это произношение переносилось даже и в те северорусские области, где народный язык имел мгновенное г. Но в общем русские вначале стремились как можно точнее подражать образцовому произношению южных славян, и в древнерусских церковнославянских текстах постоянно встречаются следы совершенно искусственного коверкания произношения в угоду приближения к тогдашнему южнославянскому произношению. Следует заметить, что первоначально произношение церковнославянского языка в разных областях русской территории было довольно различно: строже всего держались южнославянского образца в Киеве, тогда как в Новгороде, с одной стороны, и в Галицко-Волынской области - с другой, отклонения в сторону приближения к фонетике живого местного говора были сильнее. Как бы то ни было, видоизменения касались главным образом звуковой стороны языка; отдельные русские грамматические окончания проникали в тексты только в порядке случайных ошибок, а словарный состав церковнославянского языка оставался и вовсе незатронутым. В таком слегка видоизмененном виде церковнославянский язык в Древней Руси рассматривался как единственный литературный язык, и на нем писались даже оригинальные, не переводные произведения русских авторов.
С течением времени первоначальная пестрота произношения древнерусско-церковнославянского языка сменилась единообразием. В связи с распределением всей русской территории между двумя большими государствами возникли два русских центра церковнославянского языка: один - восточный, в Москве, другой - западный, в конце концов локализовавшийся в Киеве. Произношение и грамматика в обоих центрах были в общем одинаковы, но довольно различны были стили, в которых писались оригинальные и переводные произведения на церковнославянском языке, с одной стороны, западнорусскими, с другой - восточнорусскими авторами.
В то же время церковнославянская литература развивалась и у южных славян, причем в связи с этим развитием совершенствовалась и стилистика церковнославянского языка и все более и более стабилизировались его грамматика и словарь. Но в связи с турецким завоеванием и разрушением южнославянских царств литературная деятельность южных славян попала в чрезвычайно неблагоприятные условия. Отдельные представители южнославянской образованности с XIV века стали эмигрировать в Россию, где встретили радушный прием и сейчас же были использованы как литературные силы. Благодаря им в русскую церковнославянскую традицию влилась сильная струя церкновнославянской традиции сербской и среднеболгарской, и это в такое время, когда на Балканах южнославянская традиция уже постепенно умирала [+4]. К XVII веку сербская и болгарская церковнославянские традиции как самостоятельные отпрыски основного древнеболгарского церковнославянского ствола окончательно умерли, успев, таким образом, перед смертью вдохнуть новую жизнь в русскую церковнославянскую традицию.
К XVII веку церковнославянская традиция жила еще только в двух центрах - в Москве и в Киеве, - из которых каждый имел свой район влияния. При этом традиция московская была не совсем та же, что традиция киевская. После присоединения Украины такое сосуществование двух традиций церковнославянского языка стало невозможным. Должна была наступить унификация. Процесс этот протекал не безболезненно: всем известно, какую бурю вызывало исправление московских богослужебных книг по львовским и киевским образцам и деятельность в Москве киевских ученых. Как бы то ни было, в XVII в. киевская традиция церковнославянского языка одолела московскую, вытеснила ее в старообрядческое подполье, а сама воцарилась в Москве, сделавшись отныне общерусской. Разумеется, эта киевская традиция сама претерпела кое-какие изменения, применившись к новым обстоятельствам и впитав в себя некоторые черты традиции московской.
Таким образом, в XVII веке из соединения восточнорусского церковнославянского языка с западнорусским (при преобладании именно этого последнего) возник общерусский церковнославянский язык. Атак как в предшествующие века русский церковнославянский язык вобрал в себя традицию южнославянскую, прекратившую свое самостоятельное существование, то этот образовавшийся в XVII веке общерусский церковнославянский язык оказался единственным носителем староцерковнославянского преемства и сделался языком всех православных славянских церквей [+5]; с этого времени и южные славяне пользуются в православном богослужении книгами русской редакции со всеми чертами русского произношения, хотя и видоизмененными слегка благодаря природному акценту туземных южнославянских языков [+6].
В самой России церковнославянский язык в XVIII веке претерпел, кажется, лишь одно звуковое изменение, приблизившее его к светсколитературному языку, именно: утратил различие в произношении между ль и е [+7]. В настоящее время наблюдается тенденция ввести в церковнославянское произношение и свойственное светсколитературному языку аканье, но тенденция эта пока выражена лишь слабо, наблюдается только у отдельных священнослужителей и певчих (преимущественно в любительских хорах) и вряд ли способна утвердиться; кроме того, в Москве, в северной Великороссии и в некоторых южновеликорусских городах, подражающих Москве, духовенство (не говоря уже о певчих) за последнее время стало произносить и звук г по-северовеликорусски вместо старого придыхательного г,державшегося в церковном произношении с начала принятия христианства и ставшего одно время характернейшей приметой семинарского произношения. Эта способность претерпевать изменения [+8] показывает, что церковнославянский язык еще продолжает жить.
Итак, церковнославянский язык русской редакции есть единственный, живущий до сего дня прямой потомок старославянского языка св. славянских первоучителей. Этот же церковнославянский язык русской редакции лежит в основе и светского русского литературного языка. Процесс возникновения этого последнего представляется в следующем виде.
Еще в домонгольской Руси областные говоры русского языка были до некоторой степени официальными языками соответствующих городов и княжеств. На церковнославянском языке писались произведения религиозного содержания или вообще касающиеся высшей духовной культуры и церкви, в принципе даже произведения чисто литературные. Напротив, все деловое, относящееся к практической жизни, - грамоты, договоры, светско-законодательные акты, завещания, описи и т.п. - писалось на местном русском говоре со спорадическим введением в текст тех или иных отдельных церковнославянских слов и выражений. С течением времени этот деловой, канцелярский письменный язык, чисто русский по своему словарному составу, грамматическому, синтаксическому и стилистическому строю, постепенно фиксировался. Со времени раздела русской территории между двумя большими государствами, Московским и Литовско-Русским, процесс этот еще усилился, и в результате образовались два таких светско-деловых русских языка, западнорусский и московский. Оба языка были в то же время и разговорными языками чиновников и правящих классов соответствующих государств.
Западнорусский светско-деловой язык подвергся огромному польскому влиянию, сила которого с течением времени все возрастала в связи с ополячиванием русских правящих классов в русских областях, подпавших под польское владычество. В конце концов этот западнорусский светско-деловой язык, уже почти совсем ополяченный, в официальных актах вовсе перестал применяться, заменившись польским, да и в качестве разговорного языка высших классов был вытеснен чисто польским. Но до этого полного захирения западнорусского светско-делового языка был сделан опыт создать на его основе особый светско-литературный язык (для научных, публицистических и беллетристических произведений), введя в него для этой цели и некоторое количество церковнославянских элементов; получилась пестрая и неоформленная смесь польского с церковнославянским при почти полном отсутствии специфически русских элементов. На этом, собственно, церковнославянско-польском западнорусском светско-литературном языке еще в XVII в. писалось довольно много. Но этот неуклюжий искусственный язык не удержался. В русских областях, оставшихся под властью Польши, язык этот был вытеснен чисто польским, а в областях, присоединившихся к Москве, язык этот вымер, успев, однако, оказать сильнейшее влияние на русский литературный язык.
Московский светско-деловой язык сложился на основе средневеликорусского говора города Москвы и сделался, как указано выше, не только официальным государственным языком московских приказов, но и разговорным языком служилого сословия Московского государства. Кроме государственных актов на этом языке писались и некоторые литературные произведения без особых претензий на литературность - например, такие произведения, как описание путешествий в далекие страны или знаменитый памфлет Котошихина. Собственно литературным языком оставался все же церковнославянский, на котором писались не только произведения религиозно-учительного характера, но и произведения научного и просто беллетристического содержания.
Когда в XVII в. церковнославянский язык московской редакции был вытеснен общерусским церковнославянским языком, сложившимся на основе западнорусской (киевской) традиции, стали происходить изменения и в разговорном языке высших классов русского общества. В язык этот стали проникать элементы западнорусского светского языка, причем особенно много этих элементов было, конечно, в разговорном языке западнически настроенных людей. При Петре I эти люди стали играть руководящую роль, а вместе с ними продолжали выдвигаться и коренные киевляне и западнорусы. В связи с этим в словарь разговорного языка высших классов (а через него и в словарь светсколитературного и канцелярского языка) влилась мощная струя элементов западнорусского светско-делового языка, который, однако, сам вскоре прекратил свое существование. К заимствованиям из западнорусского светского делового языка не замедлили присоединиться многочисленные слова, заимствованные из всевозможных романо-германских языков. Таким образом, разговорно-деловой язык высших классов русского общества, оставаясь средневеликорусским (московским) по своему произношению и по грамматике, значительно утратил чистоту своей великорусской основы в области словаря.
Что касается до соотношения функций церковнославянского и чисто русского языков, то, в общем, оно и в первой части XVIII века осталось тем же, каким было раньше, с тою лишь разницей, что в силу изменившихся культурно-исторических условий светская литература все более эмансипировалась от религиозной, что вело к дифференциации в области языка. Собственно, в сознании грамотного русского жили совместно по крайней мере три языка, прочно ассоциировавшись со своей специальной сферой применения: язык чисто церковнославянский, применяемый в богослужении, в произведениях религиозного содержания и прочно ассоциированный именно с религиозной сферой представлений; собственно русский язык, применяемый в практическиделовой жизни и в домашних разговорах на простые житейские темы и ассоциированный со сферой представлений практической повседневной жизни; наконец, упрощенный церковнославянский язык, ассоциированный с наукой и со светской литературой, более или менее выспренней и торжественной, но без того специфического оттенка, который отличал чисто религиозную выспренность [+9].
Этот язык светской литературы (славяно-российской) по своему словарному составу был чисто церковнославянским, отличаясь в этом отношении от богослужебного языка сначала только избеганием, а потом и отсутствием некоторых специфически церковных слов (вродеабие, еда, етерь, иногда в значении «некогда» и т.д.), но в своем грамматическом разговорно-деловым и возвышенным литературным языком (точнее, стилем) должна была стушеваться, и они начинали употреблять слова и обороты, свойственные светсколитературному языку, также и в самых простых повседневных разговорах житейско-делового характера. У таких людей происходило, следовательно, постепенное олитературивание разговорного языка. Но параллельно с этим процессом шло и обрусение светсколитературного языка. Из словаря этого языка стали исчезать некоторые церковнославянские элементы, заменяясь соответствующими русскими. Характерно, что это происходило особенно со словами вспомогательными (вроде паки, паче, иже, понеже и т.д.), употребляемыми обычно совершенно автоматически, с минимальной установкой языкового внимания: люди, для которых грань между литературным и разговорным языком уже стиралась, не могли делать различия между этими двумя языками в таких автоматических, подсознательных элементах своей речи.
Таким образом, к концу XVIII века разговорный язык руководящих слоев русского образованного общества настолько олитературился, а светско-литературный язык, употребляемый теми же слоями в писаниях, настолько обрусел в своем формальном составе, что слияние этих обоих языков воедино стало почти неизбежным. К началу XIX века это слияние действительно произошло. В принципе разговорный язык русской интеллигенции был объявлен литературным, т.е. на этом языке стали писать все, начиная от частных писем и вплоть до философских трактатов и стихотворений. Конечно, различие между отдельными сферами литературного применения этого языка не совсем исчезло, и различие это сказывается всегда в разном процентном отношении церковнославянского и русского элементов. Писатели первой половины XIX века в стихах допускают массу таких церковнославянских слов, которых в прозе уже давно никто не употребляет (например, злато, дева, очи, зеница и т.д.), и, наоборот, в стихах избегают таких русских слов и оборотов, которые в прозе совсем обычны. Язык научный заключает в себе гораздо больше церковнославянских слов, чем язык беллетристики. Но все это не ощущается как различие между разговорным и специфически литературным языками, а лишь как различие стилей, притом необязательное.
Таким образом, можно сказать, что современный русский литературный язык получился в результате прививки старого культурного «садового растения» - церковнославянского языка - к «дичку» разговорного языка правящих классов русского государства. Русский литературный язык в конечном счете является прямым преемником староцерковнославянского языка, созданного св. славянскими первоучителями в качестве общего литературного языка для всех славянских племен эпохи конца праславян-ского единства.
III
Для того чтобы иметь правильное представление о происхождении и современных свойствах русского литературного языка, надо сопоставить его историю с историей других современных славянских литературных языков.
Кроме русского литературного языка преемником староцерковнославянской традиции является только еще современный болгарский литературный язык. Но преемство здесь не прямое, как в русском, а опосредованное русским влиянием. Среднеболгарская литература в свое время захирела и умерла. В эпоху так называемого новоболгарского возрождения старая литературно-языковая традиция настолько прочно была забыта, что тогдашние болгарские писатели и публицисты не могли возродить ее и примкнули к литературной традиции русской. Болгарский литературный язык того времени был лишь, так сказать, болгаризованной формой русского литературного языка, причем, естественно, из русского литературного языка почерпались главным образом его церковнославянские элементы, но все же в их русской, а не среднеболгарской форме. В дальнейшем влияние русского языка на болгарский литературный язык всегда продолжало оставаться чрезвычайно сильным, и, хотя у современных писателей и замечается тенденция ко все большему выдвижению чисто болгарского народного словаря, полная эмансипация от тесной связи с русской литературно-языковой традицией вряд ли осуществима. Прошедший через горнило русского литературного языка церковнеславянский словарный материал в русском обличьи является тем мощным звеном, которое связывает современный болгарский литературный язык с общеславянской литературно-языковой традицией.
Прочие современные южнославянские литературные языки не стоят ни в какой связи с церковнославянской традицией. Мы уже видели, что старый сербско-церковнославянский язык погиб в эпоху турецкого владычества и что богослужебный язык сербской церкви есть церковнославянский язык русской редакции. В XVIII в., в эпоху постепенного обрусения упрощенно церковнославянского светско-литературного языка в России, этот особый тип тогдашнего русского литературного языка проник и к сербам, породив у них так называемый славяно-сербский язык (точнее, русско-церковнославянский язык с сербизмами), употреблявшийся сербскими писателями довольно долго еще и в начале XIX в. Но эта традиция тоже прекратилась, и современный сербохорватский литературный язык не имеет с ним ничего общего. Этот современный литературный язык не примыкает и к чисто национальной сербохорватской традиции средневековой долматинской (дубровчанской) литературы, язык которой сложился на основе народного говора Дубровника (Рагузы) под сильным влиянием итальянского языка. Современный сербохорватский литературный язык возник ex abrupio [+10] на основе простонародного говора. Создателем этого языка был смелый реформатор Бук Караджич. Таким образом, в противоположность истории образования русского литературного языка, характеризуемой постепенностью и органической непрерывностью литературно-языковой преемственности, история сербохорватского литературного языка отмечена резким и полным разрывом с традицией, и притом разрывом не вынужденным, а добровольным.
Современный словенский литературный язык тоже основан на современном народном говоре и тоже без всякого примыкания к какой-либо старой традиции. Следует только отметить, что на этот язык оказал влияние созданный Буком Караджичем сербохорватский литературный язык и что это влияние теперь, благодаря вхождению словенцев в одно государство с сербами и хорватами, несомненно, еще усилится.
Западнославянские литературные языки с самого начала не стояли ни в какой связи со староцерковнославянской традицией. Правда, эта традиция в свое время проникла в Чехию, но не пустила глубоких корней и умерла, не оказав сколько-нибудь значительного влияния на старочешский язык. Этот последний сложился как письменный язык совершенно самостоятельно в XIII в. (вероятно, даже раньше) и очень рано стал языком не только государственным, но и литературным. В основе его лежал живой разговорный язык чешских горожан, но литературность придана была ему главным образом многочисленными переводами с латинского и немецкого, сыгравшими для него ту же роль, что переводы с греческого для церковнославянского: новые слова, поскольку они не являлись просто заимствованными из латинского или немецкого, создавались из чешского языкового материала путем калькирования немецких и латинских. Первоначально диалектически довольно пестрый, этот старочешский язык с течением времени все более выравнивался применительно к среднечешскому наречию. Благодаря деятельности Яна Гуса и так называемых чешских братьев чешский язык к XVI веку принял совершенно оформленный вид. Но неблагоприятно сложившиеся обстоятельства прервали его дальнейшее развитие, и чешская литературная традиция на долгое время почти совершенно иссякла. Только в конце XVIII и в начале XIX века началось возрождение чешского литературного языка. При этом деятели чешского возрождения обратились не к современным народным говорам, а к прерванной традиции старого чешского языка конца XVI века. Разумеется, язык этот пришлось несколько подновить, но все же благодаря этому примыканию к прерванной традиции новочешский язык получил совершенно своеобразный облик: он архаичен, но архаичен искусственно, так что элементы совершенно различных эпох языкового развития в нем уживаются друг с другом в искусственном сожительстве. Благодаря этому новочешский литературный язык существенно отличается от живых народных говоров. Выровнение идет в двух направлениях: через школу литературный язык стремится заменить собою нелитературное просторечие, а это последнее через газеты и реалистическую беллетристику неудержимо стремится наложить свой отпечаток на литературный язык. Характерным для чешского литературного языка является, далее, усиленное создание новых слов для замены иностранных. Исторически это было вызвано необходимостью, так как в силу усиленной германизации и долгого перерыва национальной литературно-языковой традиции чехи в начале XIX века совершенно разучились говорить по-чешски. Но, направившись сначала против немецких заимствований, это пурификаторское стремление в конце концов привело к созданию новых слов и для таких понятий, которые во всех европейских языках выражаются греко-латинскими словами. При этом новые слова, разумеется, являются большею частью кальками соответствующих иностранных - кальками, подчас весьма искусственными и неуклюжими. Это обилие искусственно созданных новых слов еще усиливает отличие литературного языка от народных говоров и даже от интеллигентского просторечия, в котором немецкие слова продолжают играть видную роль [+11]. Старочешский язык очень рано отполировался на переводах с латинского и немецкого и выработал довольно детальную терминологию для всевозможных отвлеченных понятий и для представлений религиозной сферы. Язык старопольский стал литературным гораздо позднее чешского, и так как между Польшей и Чехией существовало довольно оживленное культурное общение, а польский и чешский языки в XIV в. были фонетически и грамматически гораздо ближе друг к другу, чем в настоящее время, то неудивительно, что в начале своего литературного существования старопольский язык испытал на себе чрезвычайно сильное чешское влияние. В своей основе старопольский литературный язык развился из разговорного языка польской шляхты, и эта его связь с определенным сословием, а не с определенной местностью сказалась в том, что он с самого своего начала не отражал в себе никаких специфически местных, диалектических черт и никогда не совпадал ни с одним местным народным говором: в то время как, например, русский литературный язык в отношении произношения может быть определенно локализован в области средневеликорусских говоров, польский литературный язык вовсе не поддается локализации на диалектической карте этнографической Польши. Литературная традиция польского языка с XIV в. никогда не прекращалась, так что в отношении продолжительности и непрерывности литературной традиции польский язык среди славянских литературных языков занимает следующее место после русского. В то же время литературная традиция польского языка является почти замкнутой: только в начале своего существования он испытал, как сказано выше, довольно сильное чешское влияние. Зато в эпоху чешского возрождения наблюдается обратное влияние польского языка на вновь воссоздаваемый новочешский.
Словацкая литературно-языковая традиция началась довольно поздно, в конце XVII и в начале XVIII в., в период упадка чешской традиции, когда чешский язык влачил жалкое существование в немногочисленных популярных книжках преимущественно религиозного содержания. В эту эпоху словацкий язык стал проникать в такие же популярные книжки (составленные преимущественно иезуитами), в сущности, только как диалектическая разновидность чешского. В течение всего XVIII в. литература на словацком языке пребывала, в общем, на том же уровне, и только с конца 30-х годов XIX в. началось интенсивное создание, настоящего словацкого литературного языка. В основу его были положены народные говоры среднесловацкого наречия. Несмотря на стремление основателей и главных деятелей словацкой литературы отмежеваться от чешского языка, примыкание к чешской литературно-языковой традиции для словаков настолько естественно, что противоборствовать ему невозможно. Отличия словацкого и чешского литературных языков главным образом грамматические и фонетические, словарный же состав обоих языков почти одинаков, особенно в сфере понятий и представлений высшей умственной культуры.
Литературные языки лужицкие (верхнелужицкий и нижнелужицкий) возникли, можно сказать, в XIX в., ибо ранее на этих языках имелись лишь немногочисленные произведения религиозного содержания (древнейшие-XVI в.). На лужицкие литературные языки оказал довольно сильное влияние язык новочешский, но в принципе каждый из этих языков основан на живых народных говорах.
Таким образом, можно сказать, что, хотя каждый из современных западнославянских литературных языков возник самостоятельно, притом на основе данного живого разговорного языка, тем не менее все они связаны друг с другом известной общей литературно-языковой традицией. Но связь эта носит характер не преемства, а взаимного влияния, причем источником этого влияния является литературный язык чешский, оказавший сильное воздействие в средние века на польский, в новое время - на словацкий и оба лужицкие, и при своем возрождении сам испытавший на себе польское влияние.
IV
В связи с западнославянскими литературными языками следует рассмотреть и современный украинский литературный язык. Дело в том, что хотя народный украинский язык является ближайшим родичем народного языка великорусского, тем не менее украинский литературный язык примкнул не к русскоцерковнославянской, а к польской, т.е. западнославянской литературно-языковой традиции. Обстоятельство это заслуживает специального рассмотрения и освещения.
Прежде всего возникает вопрос, как относятся друг к другу украинское (малорусское) и великорусское наречия: являются ли они самостоятельными языками или только диалектами одного языка? Как это ни странно, но ответить на этот вопрос одними средствами языковедения невозможно. Вопрос о том, являются ли два близко родственных наречия диалектами одного языка или двумя самостоятельными языками, сводится к тому, насколько существующие между данными наречиями словарные, грамматические и звуковые различия фактически затрудняют языковое общение и взаимное понимание представителей того и другого наречия. А для решения: этого вопроса никаких общих объективных норм не существует. Все зависит от степени чуткости данного народа к языковым различиям, а эта чуткость у всех народов неодинакова. В частности, относительно русских племен следует отметить, что там, где малороссы и великороссы живут друг с другом бок о бок (в областях недавно колонизованных и на этнографической границе между обоими племенами, например в некоторых частях Воронежской и Курской губ,), они без труда понимают друг друга, причем каждый говорит на своем родном говоре, почти не приспособляясь к говору собеседника. Правда, в этих случаях встреча происходит обычно между представителями южновеликорусских говоров, с одной стороны, и северомалорусских или во-сточноукраинских говоров - с другой; если бы встреча произошла между архангельским помором и угрорусом или бу-ковинским гуцулом, то взаимное понимание, надо полагать, оказалось бы более затрудненным. Но на это можно возразить, что саксонцы и тирольцы тоже почти не понимают друг друга, когда говорят на своих родных говорах, и миланцы и сицилианцы просто-таки совсем друг друга не понимают.
Таким образом, различия между основными русскими (восточнославянскими) наречиями - великорусским, белорусским и малорусским - не настолько глубоки, чтобы затруднять взаимное общение представителей этих наречий. Что касается до давности этих различий, то она тоже сравнительно незначительна. Звуковые особенности, отделяющие друг от друга три основных русских наречия, не древнее середины XII века [+12]; словарные различия - каковые особенно важны, ибо более всего затрудняют взаимное общение, - возникли преимущественно в эпоху польского владычества над западной Русью и сводятся главным образом к наличию в малорусском и белорусском народных языках огромного количества полонизмов (т.е. слов и выражений, либо прямо заимствованных из польского, либо созданных по образцу польских), чуждых великорусским народным говорам [+13]. Таким образом, ни о глубине, ни о древности различий между тремя основными русскими (восточнославянскими) наречиями говорить не приходится.
Но даже если бы различия между великорусским и малорусским наречиями были гораздо глубже и древнее, чем они есть на самом деле, из этого отнюдь не следовало бы, что украинцам необходимо создать себе особый литературный язык, отличный от русского. Надо вообще предостеречь от довольно распространенного предрассудка, будто существование сильных различий между двумя наречиями неминуемо влечет за собой (или должно повлечь) и создание для каждого такого наречия особого литературного языка. Живые языки современной Европы самым решительным образом противоречат этому мнению. Каждый из больших литературных языков Европы (французский, итальянский, английский, немецкий) господствует на территории лингвистически гораздо менее однородной, чем территория русских племен. Различия между нижненемецким (Plattdeutsch) и верхненемецким (Oberdeutsch) или различия между народными говорами северной Франции и говорами Прованса не только сильнее, но и значительно древнее различий между малорусским, белорусским и великорусским. Мы видели выше, что различия между этими основными русскими наречиями не древнее XII века; между тем нижненемецкий и верхненемецкий выступают как два самостоятельных и внутренне уже дифференцированных языка с самого начала средневековой немецкой письменности [+14], а различие между собственно французским и провансальским языками восходит к самому началу романизации Галлии [+15].
Таким образом, никакой необходимости создавать особый специально украинский литературный язык не было. Все восточные славяне (великорусы, малороссы и белорусы) прекрасно могли обойтись одним литературным языком, тем более что в создании этого общерусского литературного языка, как мы видели выше, принимали участие представители всех основных восточнославянских наречий. Далее мы видели, что некогда существовал особый специально западнорусский литературный язык и что этот язык после соединения Украины с Великоруссией прекратил свое самостоятельное существование. При этом гибель его была вызвана не каким-либо правительственным запретом, а просто его ненадобностью; поэтому он не был вытеснен московским, а слился с московским.
И тем не менее новый украинский литературный язык возник. Возник он в конце XVIII века, при этом вне всякой связи с вымершим западнорусским литературным языком. Основателем нового украинского литературного языка считают Котляревского. Произведения этого писателя («Энеида», «Наталка-Полтавка», «Москаль-Чарiвник», «Ода князю Куракину») написаны на простонародном малорусском говоре Полтавщины и по своему содержанию относятся к тому же жанру поэзии, в котором намеренное применение простонародного языка вполне уместно и мотивировано самим содержанием. Стихотворения наиболее крупного украинского поэта, Тараса Шевченко, написаны большей частью в духе и в стиле малорусской народной поэзии и, следовательно, опять-таки самим своим содержанием мотивируют употребление простонародного языка. Во всех этих произведениях точно так же, как и в рассказах из народного быта хороших украинских прозаиков, язык является нарочито простонародным, т.е. как бы преднамеренно нелитературным. В этом жанре произведений писатель преднамеренно ограничивает себя сферой таких понятий и представлений, для которых в безыскусственном народном языке уже существуют готовые слова, и выбирает такую тему, которая дает ему возможность употреблять только те слова, которые действительно существуют - и притом именно в данном значении - в живой народной речи. Разумеется, такой литературный жанр требует от писателя известной стилистической сноровки. Но все же жанр этот строго ограничен, литература, даже беллетристическая, не может исчерпываться им, и на основе его невозможно создать настоящего литературного языка, способного отвечать всем потребностям. Ведь основное назначение литературного языка как орудия высшей духовной культуры именно в том и состоит, чтобы найти средства для выражения таких понятий, представлений и оттенков мысли, которые в сознании необразованных или малообразованных народных масс не существуют и потому не нашли себе словесного выражения в простонародном языке. Таким литературным языком для большинства образованных малороссов был русский литературный язык. Это, конечно, отнюдь не исключало закономерности применения чисто простонародного малорусского языка в произведениях известного литературного жанра, в которых писатель, будучи на самом деле интеллигентом, т.е. человеком с расширенным по сравнению с простолюдином кругозором и с установкой на высшую умственную культуру, намеренно становится на точку зрения простолюдина: к этому жанру относятся подражания народной поэзии, рассказы из народного быта с намеренно подчеркнутым местно-этнографическим колоритом и народные книжки, популяризующие известные научные, технические сведения или известные религиозные, политические и философские учения. Но известная часть украинской интеллигенции захотела большего, именно: захотела создать на основе малорусского наречия настоящий литературный язык, применимый не только в вышеупомянутом литературном жанре, но и во всех других и способный стать органом умственной культуры для всей украинской интеллигенции. По существу в этом стремлении ничего противоестественного не было. Следовало только при достижении поставленной цели держаться естественного пути и исходить из реальных данных. Реально существовал русский литературный язык, создавшийся, как мы видели выше, путем органического и естественного исторического процесса постепенного обрусения церковнославянского языка. Этот русский литературный язык естественным путем стал языком образованных украинцев, но благодаря известным условиям своей истории он представлял собой соединение церковнославянского элемента не с малорусским, а со средневеликорусским элементом и в отношении фонетики и грамматики, а отчасти и словаря, был определенно средневеликорусским. Естественный путь к созданию литературного языка на малорусской основе состоял бы именно в замене средневеликорусской стихии русского литературного языка стихией малорусской: церковнославянскую же стихию русского литературного языка при этом, конечно, не было никакой необходимости устранять, ибо, как это мы постараемся показать ниже, наличие этой стихии именно и составляет главное преимущество русского литературного языка, преимущество, отказ от которого был бы равносилен добровольному самооскоплению. Этот отказ от церковнославянского преемства был бы и изменой всему прошлому Украины, так как введение церковнославянского языка в России и сохранение чистоты русскоцерковнославянской традиции теснейшим образом связано именно с Украиной. Еще в домонгольский период именно Киев более всего заботился о чистоте церковнославянского языка, так что киевские церковнославянские рукописи этого периода опознаются именно по нарочитой правильности церковнославянской орфографии; и именно Киев служил в это время образцом церковнославянского произношения для всей Руси, задавая в этом отношении тон всем другим областям, как о том свидетельствует усвоение специфически южнорусского произношения согласной г в богослужебных текстах по всей Руси. А позднее, в эпоху польского владычества и борьбы с унией, тот же Киев явился очагом не только охранения церковнославянской традиции, но и первой систематической нормализации церковнославянского языка русской редакции: до Ломоносова все грамотные русские (и даже нерусские православные славяне) учились церковнославянскому языку по грамматике украинского ученого Мелетия Смотрицкого [+16].
Расширение сферы применения церковнославянского языка и распространение этого языка на чисто светскую литературу опять-таки именно в Киеве раньше и ярче всего проявилось. Украинским бурсакам и ученым принадлежит первые попытки писать рифмованные стихи (вирши) на церковнославянском языке, и именно от этих вирш в XVII и в начале XVIII века ведет свою родословную вся русская поэзия (разумеется, не простонародная). Точно так же и риторика XVIII века с ее славянизмом генетически восходит к красноречию именно украинских ученых-риторов и проповедников, а не к «вяканью» великорусских краснобаев. Русская драма и комедия восходят тоже к украинским школьным интермедиям на церковнославянском языке. Словом, вся традиция и формы использования церковнославянского языка для светской литературы идут из Украины. Русскую литературу послепетровского периода приходится рассматривать как продолжение церковнославянской литературы Западной Руси (главным образом Украины) XVTI века: со специфически великорусской, московской литературой допетровской Руси у русской литературы XVIII века никакой связи нет [+17]. Таким образом, в своем церковнославянском элементе русский литературный язык принадлежит украинцам даже больше, чем великорусам, и естественный путь для создания нового украинского литературного языка должен был бы заключаться в примыкании к уже существующему русскому литературному языку, в тщательном сохранении церковнославянской стихии этого языка одновременно с заменой его средневеликорусской стихии малорусской. Однако тот украинско-литературный язык, который получился бы при следовании по этому естественному пути, разумеется, оказался бы очень похожим на русский: ведь слова церковнославянского происхождения в русском литературном языке составляют чуть ли не половину всего словарного запаса, а многие из средневеликорусских слов, вошедших в этот язык, отличаются от соответствующих малорусских очень мало. Это близкое сходство естественно созданного украинского литературного языка с русским само по себе было бы тоже совершенно естественно, ибо и соответствующие народные языки - великорусский и малорусский - близкородственны и похожи друг на друга. Но те украинские интеллигенты, которые ратовали за создание самостоятельного украинского литературного языка, именно этого естественного сходства с русским литературным языком и не желали. Поэтому они отказались от единственного естественного пути к созданию своего литературного языка, всецело порвали не только с русской, но и с церковнославянской литературно-языковой традицией+1 и решили создать литературный язык исключительно на основе народного говора, при этом так, чтобы этот язык как можно менее походил на русский. Как и следовало ожидать, это предприятие в таком виде оказалось неосуществимым: словарь народного языка был недостаточен для выражения всех оттенков мысли, необходимых для языка литературного, а синтаксический строй народной речи слишком неуклюж, для того чтобы удовлетворить хотя бы элементарным требованиям литературной стилистики. Но по необходимости приходилось примкнуть к какой-нибудь уже существующей и хорошо отделанной литературно-языковой традиции. А так как к русской литературно-языковой традиции примыкать ни за что не хотели, то оставалось только примкнуть к традиции польского литературного языка. И действительно, современный украинский литературный язык, поскольку он употребляется вне того народнического литературного жанра, о котором говорилось выше, настолько переполнен полонизмами, что производит впечатление просто польского языка, слегка сдобренного малорусским элементом и втиснутого в малорусский грамматический строй. Благодаря этому особому направлению в создании и развитии украинского литературного языка - направлению не только противоестественному, но и противоречащему основной тенденции истории Украины, состоявшей всегда в обороне и борьбе против ополячения [+18], - современный украинский литературный язык должен быть отнесен к литературным языкам западнославянской (чешско-польской) традиции.
V
Таким образом, рассмотрение всех современных славянских литературных языков привело нас к выводу, что кроме языков сербохорватского и словенского, совершенно выпавших из всякой связи с литературно-языковыми традициями, современные славянские литературные языки по признаку примыкания к определенной традиции распадаются на две группы - группу церковнославянской традиции (русский и болгарский литературные языки) и группу польско-чешской традиции (польский, чешский, словацкий, верхнелужицкий, нижнелужицкий и украинский литературные языки). Связь между литературными языками первой группы есть связь по преемству, связь же между литературными языками второй группы есть связь по влиянию. Различие это, конечно, объясняется разницей во времени возникновения источников традиций той и другой группы. Староцерковнославянский язык возник в конце эпохи праславянского единства, т.е. тогда, когда отдельные славянские наречия относились друг к другу еще как разные диалекты одного языка, а не как самостоятельные языки. Поэтому старославянский язык был в потенции еще общеславянским литературным языком. Пересадка его из Солуни в восточную Болгарию, из Болгарии - в Сербию и в Россию, и живое взаимодействия всех этих его очагов были возможны именно потому, что в каждом из них он ощущался по сравнению с местным народным языком не как язык иностранный, а просто как язык литературный. И позднее, когда отдельные народные языки уже основательно разошлись, церковнославянский язык, например у нас в России ощущался не как чужой, а просто как старинный, устаревший, но тем не менее свой, родной литературный язык. Напротив, основной источник западнославянской (чешско-польской) литературно-языковой традиции, язык старочешский, сложился как литературный язык уже тогда, когда отдельные славянские языки совершенно обособились друг от друга. Пересадка его хотя бы в Польшу была невозможна, а возможно было лишь его влияние на местный польский язык.
Между обеими группами славянских литературных языков существуют и линии связи. Влияние русского литературного языка на западнославянские вообще не особенно значительно. Если в польском языке и есть некоторое количество русских (малорусских и белорусских) слов, то слова эти не литературного, а народноязыкового происхождения (например, wesele, okolica, horodyszcze, hubka и т.д.). Несколько сильнее следы русского влияния в чешском литературном языке: деятели новочешского возрождения (особенно Юнгман) охотно черпали из русского словаря отдельные слова для восполнения пробелов, образовавшихся в чешском языке за время упадка его литературной традиции. К заимствованиям из русского словаря охотно прибегали и создатели словацкого литературного языка. Тем же искусственным способом попали в чешский (и словацкий) литературный язык и некоторые церковнославянские слова - большей частью такие, которые имелись и в русском языке.
Обратное влияние западнославянской (чешско-польской) литературно-языковой традиции на русскую было гораздо сильнее. Мы уже упоминали о том, какое решающее влияние на русский литературный язык оказал переполненный полонизмами западнорусский литературный язык XVII века. Но помимо окольного пути польский литературный язык повлиял на русский и непосредственно. Наконец, известное количество польских слов через Белоруссию и Украину проникло в разговорный язык русских горожан, а оттуда - в литературный язык. Таким образом, в русском литературном языке имеется довольно много польских слов. Тут и чисто польские слова, вроде вензель, кий, огулом, и характерные польские переделки немецких слов, вроде рынок (Ring), крахмал (Kraftmehl), фартук (Vartuck), или польские образования от немецких корней, вроде слов кухня, кухарка,ратовать, рисовать, рисунок, будка, и слова общеевропейские в польском фонетическом обличий, вроде банк, аптека, почта, пачпорт, музыка (еще у Пушкина с ударением на ы), папа[+19]. Иногда польское происхождение трудно угадать, но оно выдает себя ударением; например, в слове представ'итель (по-русски было бы предст'авитель). Особенно интересны такие, тоже несомненно польские по происхождению слова, как замок, право (в значении «jus»),духовенство (ср. место ударения в духовный), обыватель, мещане, правомочный, и т.д.; слова эти взяты из польского, но в самом польском они представляют собой лишь ополяченную форму соответствующих чешских слов, которые, в свою очередь, являются искусственными кальками немецких слов Schloss, Recht, Geistichkeit, Bewohner, Burger, rechtskraftig и т.д. В таких случаях - число которых, конечно, может быть преумножено, - мы, следовательно, имеем дело с проникновением в русский язык через польское посредство известных элементов старочешской литературно-языковой традиции, характеризуемой, как указано было выше, зависимостью от традиции немецкой и латинской [+20]. Таким образом, влияние западнославянской (чешско-польской) литературно-языковой традиции на русский язык не подлежит сомнению [+21].
VI
Итак, русский язык из всех современных славянских литературных языков имеет наиболее долгую и непрерывную литературно-языковую традицию. Путем преемства он восходит к староцерковнославянскому, т.е. к потенциально общеславянскому литературному языку конца эпохи праславянского единства. Эта преемственная связь со старой и продолжительной литературно-языковой традицией сообщает русскому языку целый ряд преимуществ.
Прежде всего, преимущество чисто внешнее: однородность и устойчивость самого внешнего облика русского литературного языка. Такая устойчивость и однородность могут существовать только у языков, опирающихся на продолжительную чисто литературно-языковую традицию и поэтому совершенно независимых от народных говоров. Это особенно ясно при сравнении с языками, не имеющими традиции и созданными на основе народных говоров. Так, словацкий литературный язык сначала базировался на западнословацком, потом стал базироваться на среднесловацком наречии, причем долгое время каждый писатель считал себя вправе писать на своем родном говоре, и диалектическую стабилизацию словацкого литературного языка и до сих пор нельзя еще признать окончательно законченной; то же наблюдается и в сербохорватском литературном языке, где канонизованное Буком Караджичем довольно архаичное йекавское наречие борется за право литературности с менее архаичным экавским; наконец, еще в большей мере это справедливо относительно украинского литературного языка, где неустойчивость и разнородность настолько велики, что практически под общим именем украинского языка существуют несколько довольно отличных друг от друга языков - галицийский, буковинский, карпато-русский, восточно-украинский.
Но главные преимущества русского языка, зависящие от его преемственной связи со староцерковнославянским языком, касаются не внешней, а внутренней стороны его. Благодаря органическому слиянию в русском литературном языке церковнославянской стихии с великорусской словарь русского языка необычайно богат. Богатство это заключается именно в оттенках значения слов. Целый ряд представлений допускает по-русски два словесных выражения: одно по своему происхождению церковнославянское, другое - русское. Оба словесных выражения дифференцируются в своем значении, притом либо так, что церковнославянское слово получает торжественный и поэтический обертон, отсутствующий у соответствующего русского (ладья: лодка, перст: палец, око: глаз, уста :рот, чело: лоб, дева: девушка, дитя: ребенок, великий: большой, согбенный: согнутый, хладный: 'холодный и т.д.), либо так, что церковнославянское слово имеет переносное и более абстрактное, а русское - более конкретное значение (обратить : оборотить, небрежный: небережный, страна : сторона, глава : голова, оградить: огородить, откровенный : открытый, равный: ровный, краткий : короткий, чуждый : чужой, мерзкий : мерзкий, влачить: волочить, вопросить : спросить, разница : розница, биение: битье, древесный: деревянный и т.д.). Эти соотношения оттенков значения обычны; лишь очень редко наблюдается обратное соотношение, когда, например, русское слово имеет специфический поэтический обертон, а церковнославянское ощущается как прозаическое (шлем: шелом, плен: полон, между: меж).Соотношение между церковнославянской и великорусской стихией в словаре русского литературного языка можно представить в виде словарных пластов или этажей, расположенных один под другим. Есть церковнославянские слова, не вошедшие в литературный язык в собственном смысле, например: аще, яко, убо, токмо, егда, днесь, глаголю, реку, вертоград и т.д. (назовем эти слова условно «тип аще» ). Употреблять такие слова в литературном произведении можно только при специальной сюжетной мотивировке, например при ведении рассказа от лица старообрядческого начетчика (как в «Запечатленном ангеле» Лескова). Далее, есть церковнославянские слова, употребление которых допустимо лишь в поэзии или в особо торжественном, напыщенном стиле, например такие названия частей тела, как чело, око, уста, вежды, брада, выя, длань, перст, чресла, чрево, далее, слова злато, млат, хлад, страж, твердь, дева и т.д. («тип чмо»). Соответствующие им великорусские слова (лоб, глаз, золото и т.д.) употребляются в литературе и в разговоре без специфического оттенка вульгарности или простонародности. Далее идут слова церковнославянские, отличающиеся от соответствующих великорусских только своим переносным и абстрактным значением, например краткий: короткий, равный : ровный, чуждый : чужой и т.д. («тип краткий»).Следующий пласт составляют церковнославянские слова, отличающиеся от русских почти неуловимым оттенком большей «учености», вроде ибо ( : потому что), дабы (: чтобы), средина (: середина) и т.д. («тип ибо» ), - слова, в сущности просто дублирующие соответственные великорусские. Наконец, идут церковнославянские слова, просто совсем вошедшие в литературный язык как книжный, так и разговорный, не имеющие при себе великорусского дублета и не связанные ни с каким специфически торжественным или абстрактным оттенком. Такие слова можно подразделять еще на несколько групп: а) вошедшие и в народный говор, например: сладкий, облако, платок, б) чуждые народному языку по самому своему значению, например: раб, дерзкий, член, в) такие, которые в литературном языке существуют без дублетов, но в народных говорах имеют чисто великорусские эквиваленты, не вошедшие в литературный язык, например: острый, пламя, бремя, польза, помощь, пещера (ср. чисто великорусские вострый, полымя, беремя, польга, помочь, печора,неупотребительные в литературном языке). Что касается до слов великорусских, то их можно делить на три группы: а) одни входят в литературный язык (например: говорю, лоб, золото, короткий, середина, хорошо), б) другие употребительны в разговорном языке интеллигенции, но не допускаются в литературе без специальной с т и л и с т и ч е с к о й мотивировки (дуралей, жулик, пройдоха ), в) третьи существуют только в народных говорах и могут быть введены в литературное произведение только при особой сюжетной мотивировке (например, в рассказах из народного быта: вострый, тепереча, намедни, под микитки и т.д. Графически получается следующая схема:
А аще----------------------------------------------------------------А'
Б.........чело...................................................... Б'
                  краткий дабы
В (если) (лоб)  (короткий) (чтобы)   сладкий     острый     (хорошо) В'
                                                            (жулик)
Г...........................................................Г'
                                               (вострый) (намедни)
Примечание к схеме. Сплошные линии (АА' и ВВ') обозначают границы словаря собственно письменного литературного языка; пунктирные линии (ББ' и ГГ') - границы словаря разговорно-литературного языка образованных русских; ниже линии ГГ' и выше линии АА' находятся словарные элементы, допускаемые в литературный язык только при специальной сюжетной мотивировке; части словаря, отграниченные с одной стороны сплошной, с другой - пунктирной линией (т.е. отрезка АА'ББ' и ВВ'ГГ'), заключают в себе словарный материал, допустимый в литературном языке только при определенной стилистической установке [+22].
Из факта сопряжения в словаре русского литературного языка двух основных стихий - церковнославянской и средневеликорусской - объясняются и некоторые дальнейшие особенности и особые «удобства» русского языка. Прежде всего - совершенная техника образования новых слов. Когда надо выразить какое-нибудь понятие, для которого в языке нет точного специального слова, то поневоле приходится сочинять новое слово, причем это новое слово либо состоит из двух уже существующих слов (слитых или не слитых воедино), либо образовано при помощи разных суффиксов и префиксов от уже существующего слова по образцу других уже существующих. Для того, чтобы такие новые слова стали действительно «этикетками», обозначающими только данное понятие как таковое, необходимо, чтобы те уже существующие старые слова, из которых (или из частей которых) эти новые слова образованы, не имели слишком яркого конкретного значения: иначе ассоциация с этими значениями будет мешать воспринимать данное слово как простую «этикетку» данного понятия. И вот тут-то русскому литературному языку приходит на помощь его церковнославянская словарная стихия. Так как церковнославянские слова, за редкими исключениями (вроде сладкий, платок и проч.), не ассоциируются в сознании со слишком конкретными представлениями обыденной жизни, они как нельзя более подходят именно для образования новых слов в вышеописанном смысле. Русская научная терминология создавалась поэтому преимущественно именно из церковнославянского словарного материала. Мы говорим млекопитающие и при этом представляем себе определенный класс животных, имеющих целый ряд общих признаков; слово это для нас такая же «этикетка», как рыбы или птицы. Но это именно потому, что составные элементы этого слова не великорусские, а церковнославянские: если слово млекопитающие заменить словом молокомкормящие, то «этикетки» не получится, а будет определенное «высказывание» лишь об одном, а не о всех признаках данного класса животных, и это потому, что слишком конкретно и определенно обыденно значение великорусских слов молоком и кормить. Точно так же, как млекопитающие, образованы, например, такие термины и новые слова, как млечный путь, пресмыкающиеся, влияние и многие другие; если бы вместо них составить слова из чисто великорусских элементов (молочная дорога, ползающие, вливанье), то от ассоциаций с конкретными обыденными представлениями трудно было бы отделаться и «этикетки» для соответствующих понятий не получилось бы. Вообще научному, философскому, публицистическому, «теоретическому» языку очень часто приходится стремиться к тому, чтобы обесплотить отдельные слова, потушить их слишком яркое конкретно житейское значение. Русский литературный язык уже обладает в этом отношении готовым словарным запасом церковнославянского происхождения, причем весь этот церковнославянский запас слов, корней и формальных элементов по самому месту, занимаемому им в русском языковом сознании, уже является обесплоченным, потушенным. И это - громадное преимущество.
Но церковнославянская стихия оказывает русскому литературному языку и другие услуги. Еще Ломоносов совершенно правильно указал на то, что разные комбинации церковнославянской и великорусской стихий русского литературного языка порождают стилистические различия. Ломоносов различал еще только три стиля. Но на деле таких стилей, конечно, гораздо больше. Русский литературный язык очень богат разнообразнейшими стилистическими возможностями. И если присмотреться внимательнее к словарным палитрам хороших русских стилистов, то придется признать, что это богатство стилистических типов и оттенков становится возможным только благодаря сопряжению в русском литературно-языковом сознании двух стихий - церковнославянской и русской. Это сопряжение отражается не только в словарном составе, но и в синтаксическом строе отдельных стилистических типов. Выработавшиеся на переводах с греческого и по существу довольно искусственные синтаксические обороты церковнославянского языка сильно отличались от рудиментарно простых и в своей простоте малоразнообразных синтаксических оборотов чисто великорусского разговорного языка. Но путем долгого сожительства в одном и том же языковом сознании грамотных русских людей оба эти синтаксиса применились друг к другу, и из их взаимодействия произошел целый ряд синтаксических стилей. Комбинация этих разных синтаксических типов с разными типами словарных наборов образует ту богато дифференцированную радугу стилей, которой отличается русский литературный язык.
Таким образом, сопряжение великорусской стихии с церковнославянской сделало русский литературный язык совершеннейшим орудием как теоретической мысли, так и художественного творчества. Без церковнославянской традиции русский язык вряд ли достиг бы такого совершенства [+23]. Наблюдая современный русский литературный язык, убеждаешься в том, что преемство древней литературно-языковой традиции есть громадное преимущество. В самом деле, ведь все то, что может выразить язык без такого преемства, может быть выражено и русским языком, но, кроме того, русский язык может выразить и многое такое, чего язык без древнего литературно-языкового преемства выразить не может. Преемство церковнославянской традиции есть драгоценнейшее богатство; это богатство было потенциально дано всем православным славянам, и добровольный отказ от него, наблюдаемый, например, в сербохорватском или украинском литературном языке, есть безумие, самооскопление.
Сопряжение церковнославянской и великорусской стихий, будучи основной особенностью русского литературного языка, ставит этот язык в совершенно исключительное положение. Трудно указать нечто подобное в каком-нибудь другом литературном языке. Литературные языки мусульманского мира основаны всегда на сопряжении местного, народного языка с языком арабским, иногда еще и на сопряжении этих двух языковых стихий с персидской (например, в турецком литературном языке). Но аналогия с русским языком здесь неполная, ибо дело идет о сопряжении языков совершенно различных, непохожих друг на друга не только по словарю, но и по всему своему грамматическому строю: арабский язык - семитический, персидский (а также афганский, хиндийский и т.д.) язык - индоевропейский, а турецкий язык - туранский. Эти языки по всей своей природе настолько различны, что неспособны слиться друг с другом в одно органическое целое и всегда продолжают существовать, не смешиваясь друг с другом. То же следует сказать и о сопряжении японского народного языка с китайским в японском литературном языке: весь строй корневого китайского языка слишком отличается от строя агглютинирующего японского языка, и это делает невозможным их органические слияние. Нет полной аналогии между русским литературным языком и романскими, например французским. Правда, во французском языке мы находим использование латинских словарных элементов, напоминающее использование церковнославянских элементов русским языком, и самое отношение французского языка, развившегося из вульгарно-латинского народного говора Галлии, к литературному латинскому языку несколько похоже на отношение великорусского языка, потомка восточнопраславянского народного говора, к языку церковнославянскому, являвшемуся в начале своего возникновения общеславянским литературным языком конца праславянской эпохи. Но все же эта аналогия неполная. Во-первых, французский язык гораздо сильнее отличается от латинского, чем русский от церковнославянского. В таких французских словах, как singe, ennemi, droit, voire, eau, haut, sauvage, трудно уже узнать их латинские прототипы simia, inimicus, directus, videre, aqua, altus, silvaticus, а в отношении грамматики французский язык представляет картину, совершенно и в корне отличную от латинского. Между русским и церковнославянским различия не так велики. Фонетические различия в большинстве своем были сглажены приспособлением церковнославянского языка к русскому произношению, и те немногие различия в этой области, которые еще сохранились (например: нощь - ночь, вижду - вижу, злато - золото, брльгъ - берег, мллько - молоко, растъ -рост, ленъ - лён, осмь - восемь), настолько невелики, что не мешают свободному отождествлению церковнославянских слов с соответствующими русскими. В области грамматики русский язык утратил много форм, имеющихся в церковнославянском (ср. например, церковнослав. ведохъ, веде, ведаете, ведоша; глаголаше, глаголаху; дел женль, двль сель; жено! рабе! учителю! сынови, людiе, словесе и т.д.)> но в общем сохранил те же принципы грамматического строя, что и церковнославянский язык. В силу этих обстоятельств введение церковнославянских элементов в русский язык производится с гораздо большей легкостью, чем введение литературно-латинских элементов во французский. Французский язык не может так свободно дублировать чисто французские слова соответствующими латинскими, как это делает русский язык, например заменяя русские слова золото, берег церковнославянскими злато, брег исключительно из стилистических соображений, для придачи речи торжественно-поэтического оттенка. Часто французский язык бывает вынужден вводить латинское слово, чтобы заполнить пробел французской грамматики: так, например, в этом языке нет средств, чтобы образовывать прилагательные от существительных, и там, где такое образование необходимо, приходится просто вводить соответствующее латинское прилагательное (например: aquatique, maritime, digital, feminin вместо d'eau, de mer, de doigt, de femme и т.д.). Но такие слова не ассоциируются ни с какими особыми стилистическими оттенками. Вообще можно сказать, что слова, заимствованные из латинского литературного языка, сливаются с общим чисто французским словарным запасом гораздо менее органически, чем церковнославянские слова с великорусским словарным запасом [+24]. Таким образом, русский литературный язык в отношении использования преемства древней литературно-языковой традиции стоит, по-видимому, действительно особняком среди литературных языков земного шара [+25].
VII
Особые свойства литературного языка как прямого продолжателя староцерковнославянской традиции должны бы придать ему и соответствующее этим свойствам культурно-историческое значение. Так как староцерковнославянский язык, как мы видели выше, был по своему замыслу общеславянским литературным языком конца эпохи праславянского единства и так как за исключением русского литературного языка ни один из славянских языков не сохранил непрерывной преемственности церковнославянской традиции, то естественно было бы русскому литературному языку стать языком культурных и деловых сношений между отдельными славянскими народами. Для этого необходимо было бы прежде всего введение обучения русскому языку в качестве обязательного предмета во все средние и технические учебные заведения славянских стран. Однако до сих пор это было сделано только в одной Болгарии. В прочих славянских странах мы ничего подобного не наблюдаем, и даже теперь, после мировой войны, русский язык изучается в Германии ив Англии, пожалуй, больше, чем в получивших политическую независимость славянских государствах. На разных славянских конгрессах теперь принято, чтобы каждый оратор говорил на своем родном языке (или в крайнем случае по-французски!), что, конечно, отнюдь не способствует взаимопониманию, так как славянские литературные языки отличаются друг от друга гораздо сильнее, чем соответствующие народные языки.
Таким образом, в силу разных политических и исторических причин русский литературный язык в настоящее время не может стать орудием междуславянского общения, несмотря на то, что по своей природе имел бы для этого все данные. Зато в силу других, опять-таки историко-культурных причин русский язык фактически является и будет являться орудием культурного, политического и делового общения между народами России - Евразии. До революции русский язык был единственным официальным государственным языком для всей территории Российской Империи. При советском строе целый ряд областей России с нерусским коренным населением были признаны автономными и в некоторых из этих областей права официального государственного языка получил местный нерусский язык, причем для некоторых народов, прежде вовсе или почти совсем не имевших письменности, пришлось создавать и письменность, и новые литературные языки (на основе народных говоров). Рядом с этими местными официальными языками продолжает, однако, существовать и язык русский, являющийся и в настоящее время общим официально-государственным языком всего СССР. Конечно, трудно предугадать, как сложится в дальнейшем история отдельных , возникших при советском строе автономных областей и республик, все ли они окажутся одинаково жизнеспособными и долговечными. Но следует думать, что если не все, то большинство тех нерусских литературных языков, которые за время образования упомянутых автономных областей и республик получили права официальных языков, останутся существовать и будут развиваться дальше. Таким образом, в результате революции число литературных языков в России значительно увеличится. Однако русский литературный язык от этого не утратит своего культурного и государственного значения. Не говоря уже о том, что он остается сейчас общим государственным языком всего Союза Советских Социалистических Республик и останется таковым и впредь, независимо от того, какие перемены произойдут со временем в государственной конструкции и строе этого Союза, можно с уверенностью утверждать, что он останется и языком культурного и делового общения между представителями разных народов, входящих в состав России - Евразии. Образованный зырянин будет всегда говорить с образованным грузином именно на русском литературном языке. Мало того, если литературные языки народов России - Евразии будут развиваться естественно [+26], все они неизбежно испытают на себе сильное русское влияние. Это так же естественно, как то, что и соответствующие народно-разговорные языки подвергаются, правда в разной степени, русскому влиянию. Те из инородческих литературных языков, которые возникли недавно и выросли главным образом за время революции, формируются преимущественно на переводах с русского и, таким образом, естественно примыкают к русской литературно-языковой традиции совершенно так же, как в свое время предок русского литературного языка - староцерковнославянский язык, формировавшийся на переводах с греческого, примкнул к литературно-языковой традиции греческой. Но даже и те из нерусских литературных языков России - Евразии, которые имеют за собой многовековое самостоятельное литературное преемство (например, грузинский) или опираются на традицию не менее древнюю, но чужую (например, на арабскую, как татарский), уже испытали и продолжают испытывать влияние русского литературного языка благодаря тем же массовым переводам с русского и живому общению соответствующих интеллигентных кругов с русскими. Во всех литературных языках народов России - Евразии неминуемо появляется и еще появится масса новых слов, созданных по образцу соответствующих русских, масса словесных оборотов, дословно воспроизводящих русские, не говоря уже о том, что неизбежно проникают в эти языки и прямо отдельные русские слова или иностранные слова в русской передаче. Таким образом, русский литературный язык в пределах разноязычного евразийского мира играет и будет играть роль мощного очага литературно-языковой традиции. Существует сейчас и будет существовать впредь зона литературно-языковой радиации русского языка, подобная таковой же зоне греческого, латинского и т.п. языков. Радиация эта сказывается в определенной организации словарей и фразеологии литературных языков соответствующей зоны. В свое время церковнославянский язык возник в зоне радиации греческого, примкнул к греческой традиции и, будучи для своей эпохи общеславянским литературным языком, мог позднее путем преемства традиции дать начало новым славянским литературным языкам; но это преемство сохранил один только русский язык, который ныне сам становится очагом радиации для новой зоны, уже не славянской, а евразийской.
В связи с этим хотелось бы сказать несколько слов и о русском алфавите.
Выше мы уже говорили, что так называемая кириллица возникла на основе греческого заглавного алфавита (с присоединением нескольких букв, взятых в сильно измененном виде из так называемой глаголицы). Этот алфавит претерпел в дальнейшем довольно значительные изменения, из устава превратился в полуустав, потом в скоропись. Наконец, при Петре тот же алфавит превратился в гражданский шрифт путем приближения начертания букв к латинице, и этот гражданский шрифт, подвергшись еще целому ряду мелких изменений в течение XVIII и первой половины XIX века, наконец принял тот вид, в котором он существует и поныне. Нельзя сказать, чтобы этот шрифт вполне был приспособлен к звуковому составу русского языка, к тем звукопредставлениям, которые живут в русском языковом сознании [+27]. Но все же благодаря долгому применению гражданская кириллица плотно пригналась к русскому языку и вошла в систему языкового сознания грамотных русских.
Мы сказали выше, что русский литературный язык благодаря ряду исторически сложившихся обстоятельств стал очагом литературно-языковой радиации для целой зоны литературных языков Евразии. Обычно такая литературно-языковая радиация связана и с радиацией алфавита: так, греческий алфавит, возникший сам из финикийского, в древнее время породил латинский, позднее - готский и оба церковнославянские (глаголицу и кириллицу), латинский же послужил основой для графических систем европейских языков. То же явление наблюдается в настоящее время и с русским алфавитом. Таким образом, для культурной роли русского алфавита важно не только то, насколько он приспособлен к русскому языку, но и то, насколько на его основе можно построить алфавиты для других языков Евразии. И следует признать, что в этом отношении русский алфавит представляет громадные удобства и приспособлен для такой роли гораздо больше, чем какие-либо другие алфавиты Европы, Евразии и Азии. Для того чтобы построить новый алфавит на основе старого, приходится, во-первых, снабжать отдельные буквы подстрочными и надстрочными знаками (например, во французском языке é, ê, è, в немецком - ä, ö, и и т.д.), во-вторых, использовать некоторые «лишние» буквы старого алфавита, придавая им особое значение (ср., например, латинское у, использованное в каждом европейском алфавите в другом значении), и, наконец, вводить совершенно новые буквы (например, w, первоначально чуждое латинскому алфавиту). Над русским алфавитом все эти манипуляции производить гораздо легче, чем над каким-либо другим. Этот алфавит почти не имеет букв, уже снабженных подстрочными или надстрочными знаками (в противоположность, например, арабскому алфавиту, где большинство букв уже снабжены одной, двумя или тремя подстрочными или надстрочными точками); большинство русских букв не выходят за пределы строчки ни вверх, ни вниз (в противоположность, допустим, латинскому алфавиту с его t, d, b, f,p, q, h, k, l, у). Это значительно облегчает «озда-ние новых букв путем снабжения старых надстрочными и подстрочными точками, черточками, крючками и проч. Число «лишних букв», могущих быть использованными в новом значении для нового алфавита, в русском алфавите довольно велико (v, е, i, ъ и т.д.), особенно если принять во внимание и буквы, существовавшие в церковной кириллице, но не вошедшие в гражданскую («зъло», «юсы», восмеркоподобное у, омега и т.д.). Самое число букв с реальным звуковым значением настолько велико, что добавлять новые знаки или комбинированные начертания к русскому алфавиту приходится гораздо меньше, чем, например, к латинскому, не имеющему букв для звуков ш, ж, ч, х и т.д. Наконец, благодаря самой истории русского гражданского шрифта, возникшего путем приспособления церковной кириллицы (представляющей стилизованное видоизменение греческого алфавита) к начертаниям латиницы, к русскому алфавиту можно по мере надобности присоединять отдельные греческие и латинские буквы, почти не нарушая общего графического стиля [+28]. Таким образом, по своей гибкости и приспособляемости к звуковой системе разнообразнейших языков русский алфавит занимает совершенно исключительное положение.
Естественно поэтому, что целый ряд недавно возникших нерусских литературных языков Евразии использовали для создания национального алфавита именно русский гражданский шрифт. Некоторые из этих языков по самому свойству своей фонетики допускают простое применение русского алфавита без всяких изменений (например, мордовский язык, особенно в своем эрзянском наречии). Другие (например, чувашский, черемисский, вотский, зырянский) применяют русский алфавит с видоизменениями и с добавлением новых букв. В качестве естественной основы для национальных алфавитов нерусских литературных языков Евразии русская гражданская кириллица неизбежно конкурирует с другими алфавитами. Некоторые из этих других алфавитов имеют все основания для того, чтобы уцелеть. Так, грузины имеют свой национальный алфавит, освященный более чем тысячелетней исторической традицией и прекрасно приспособленный к грузинскому языку; конечно, о замене его каким-либо другим не может быть и речи, и, мало того, этот грузинский алфавит, естественно, должен стать основой письменности и для мегрельского и сванского языков - ближайших родичей грузинского [+29].
Буддисты Евразии пользуются особыми алфавитами, восходящими к древнеуйгурскому, который в свою очередь происходит от арамейского алфавита, занесенного в Монголию несторианскими миссионерами. Эти «монгольские» алфавиты в общем очень хорошо приспособлены к передаче звуков соответствующих языков, но зато чрезвычайно неэкономны и неудобны с типографской точки зрения. У бурят с этим алфавитом конкурирует другой, созданный на основе русской гражданской кириллицы, и следует думать, что при дальнейшем развитии и интенсификации национальной письменности такой, созданный на основе кириллицы национальный алфавит вытеснит из употребления алфавиты монгольско-уйгурского типа не только у бурят, но и у калмыков, а может быть, и у самих монголов.
Гораздо сложнее вопрос о национальных алфавитах некоторых мусульманских народов Евразии. До сих пор эти народы пользовались для своей письменности арабским алфавитом. Но этот последний является одним из наименее совершенных алфавитов Передней Азии, и приспособление его к передаче звуков отдельных языков (например, кабардинского, чеченского и др.) связано с громадными трудностями. Это обстоятельство сильно тормозило развитие письменности у названных народов. Тем не менее эти народы до сих пор упорно держались арабского алфавита. Объяснялось это религиозными соображениями и известным предубеждением мусульманских народов, готовых во всем подозревать попытки насилия над их религиозными убеждениями. Но в этом отношении мусульманский мир теперь переживает значительные изменения: отвращение ко всякому продукту немусульманской культуры, диктовавшееся сначала фанатизмом и заносчивостью победителей, а потом - инстинктом национального самосохранения порабощенных, теперь постепенно исчезает и сменяется стремлением извне заимствовать средства и методы национального самоутверждения. При этих условиях неуклюжий и неудобный арабский алфавит вряд ли способен долго сохранять свое господствующее положение среди мусульман-неарабов. А из всего предыдущего явствует, что исторически наиболее естественной и технически наиболее удобной основой для национальных алфавитов мусульманских народов Евразии является гражданская кириллица. Однако это наиболее естественное решение до сих пор оказывалось неприемлемым: попытки составить национальный алфавит на основе гражданской кириллицы встречались мусульманами недоверчиво и истолковывались как покушение на национальную самобытность, как прием русификации. Поэтому за последнее время избран был другой путь, именно - составление национальных алфавитов для мусульманских народов на основе латинского шрифта. Большинству мусульман Евразии латинский алфавит совершенно незнаком; поэтому, когда им предлагают азбуку для их языка, составленную на основе латиницы, азбука эта в их сознании не ассоциируется ни с какой другой и воспринимается как совершенно особая, специально для их языка изобретенная. Это обстоятельство сообщает алфавиту, составленному на основе латиницы, преимущество перед алфавитом, основанным на кириллице, так как этот последний, ассоциируясь с русским, воспринимается как видоизмененный русский алфавит: если против алфавита, основанного на кириллице, приверженцы арабского письма всегда могут выставить обвинение в том, что этот алфавит являетсяде средством русификации, то против алфавита, основанного на латинице, такого обвинения выставить невозможно. Поэтому мы видим, что новые алфавиты, основанные на латинице, в настоящее время вводятся в целом ряде автономных республик с мусульманским коренным населением (в Башкирской, в Азербайджанской республиках, в Кабардинской, Балкарской, Карачаевской, Чеченской и Адыгечеркесской автономных областях). Трудно предсказать, как дело пойдет дальше, но пока эти, основанные на латинице алфавиты как будто успешно конкурируют с арабским. Явление это, конечно, нельзя не признать уродливым. Ведь сам по себе латинский алфавит хотя и удобнее арабского, но все же настолько убог и неудобен, что даже большинство романо-греческих народов лишь с трудом приспособили его к своим языкам (вспомним хотя бы те орфографические фокусы и ухищрения, к которым приходится прибегать английскому и французскому языкам!). Поэтому неромано-германские народы принимают для своих языков латинский алфавит только в тех случаях, когда они так или иначе вынуждены изучать один из романо-германских языков, т.е. когда они попадают в духовную или материальную зависимость от какого-нибудь романо-германского народа (в силу аннексии, колонизации или при принятии одного из романо-германских вероисповеданий), тогда принятие латинского алфавита, несмотря на все убожество этого алфавита, является целесообразным, ибо позволяет детям в школе вместо двух алфавитов изучать один. В упомянутых выше мусульманских советских республиках и автономных областях этих условии нет: слава Богу, ни одна из этих республик и областей не завоевана каким-либо романо-германским народом, так что ни в одной из них ни народным массам, ни детям в школе не приходится изучать какого-либо романо-германского языка, пользующегося латинским алфавитом. Таким образом, единственным стимулом, понуждающим евразийских мусульман принять за основу своей письменности не кириллицу, а латиницу, является суеверная боязнь русификации [+30]. Надо надеяться, что со временем обстоятельства изменятся: боязнь русификации имеет свои исторические причины, но с переменой характера русско-инородческих отношений основания этой боязни постепенно должны исчезнуть, а с ними вместе исчезнет и самая боязнь. Тогда станет психологически возможной, а следовательно, практически неизбежной замена противоестественного для евразийских мусульман латинского алфавита национальным алфавитом, основанным на гражданской кириллице, замена, подсказываемая историей, техническими удобствами и педагогической целесообразностью. С углублением национального самопознания, которое неизбежно должно привести все народы Евразии к сознанию кровного, психологического и культурно-исторического общеевразийского братства, к сознанию этнопсихологического единства Евразии как особого мира, гражданская кириллица перестанет быть для евразийских мусульман жупелом или символом русификаторских происков центрального правительства, а станет символом утверждения общеевразийской культурно-исторической индивидуальности в противоположность латинскому алфавиту, этому символу обезличивающего империализма романо-германской цивилизации и воинствующего общеромано-германского шовинизма, лицемерно прикрывающегося личиною «интернациональности» и «общечеловечности». Таким образом, весьма вероятно, что переход от арабского алфавита к латинскому, вызванный психологическими причинами чисто временного характера, окажется неокончательным и послужит только как бы трамплином для окончательного перехода мусульман Евразии к национальным алфавитам, построенным на основе гражданской кириллицы. Итак, русская кириллица играет роль основы для национальных алфавитов разных нерусских литературных языков России - Евразии. В настоящее время она сослужила уже эту службу христианским или частично христианизованным народам России - Евразии (кроме христиан Закавказья, имеющих свои собственные алфавиты совсем иного происхождения), а в будущем ей предстоит, может быть, сыграть ту же роль и для некоторых нехристианских народов. Зона радиации русской гражданской кириллицы совпадет, таким образом, с зоной радиации русского литературного языка.
VIII
Русский литературный язык есть общеславянский элемент в русской культуре и представляет то единственное звено, которое связывает Россию со славянством. Говорим «единственное», ибо другие связывающие звенья призрачны. «Славянский характер» или «славянская психика»-мифы. Каждый славянский народ имеет свой особый психический тип, и по своему национальному характеру поляк так же мало похож на болгарина, как швед на грека. Не существует и общеславянского физического, антропологического типа. «Славянская культура» - тоже миф, ибо каждый славянский народ вырабатывает свою культуру отдельно, и культурные влияния одних славян на других нисколько не сильнее влияния немцев, итальянцев, тюрков и греков на тех же славян. Более того, славяне принадлежат к различным этнографическим зонам.
Итак, «славянство» не этнопсихологическое, антропологическое, этнографическое или культурно-историческое понятие, а лингвистическое. Язык, и только язык, связывает славян друг с другом [+31]. Язык является единственным звеном, соединяющим Россию со славянством. Мы видели, что по отношению к языку русское племя занимает среди славян совершенно исключительное по своему историческому значению положение. Будучи модернизированной и обрусевшей формой церковнославянского языка, русский литературный язык является единственным прямым преемником общеславянской литературно-языковой традиции, ведущей свое начало от святых первоучителей славянских, т.е. от конца эпохи праславянского единства. Но, вглядываясь пристальнее в ту роль, которую играл церковнославянский язык в образовании русского литературного языка, мы замечаем одно любопытное обстоятельство: церковнославянская литературно-языковая традиция утвердилась и развилась в России не столько потому, что была славянской, сколько потому, что была церковной. Это обстоятельство чрезвычайно характерно для русской истории. Россия - Евразия - страна-наследница. Волею судеб ей приходилось наследовать традиции, возникшие первоначально в иных царствах и у иных племен, и сохранять преемство этих традиций даже тогда, когда породившие их царства и племена погибали, впадали в ничтожество и теряли традиции. Так, унаследовала Россия традицию византийской культуры и хранила ее даже после гибели Византии, унаследовала Россия и традицию монгольской государственности, сохранив ее даже после впадения монголов в ничтожество; наконец, унаследовала Россия и церковнославянскую литературно-языковую традицию и хранила ее, в то время как гибли один за другим древние центры и очаги этой традиции. Но любопытно при этом, что все эти унаследованные Россией традиции только тогда становились русскими, когда сопрягались с православием. Византийская культура с самого начала была для русских неотделима от православия, монгольская государственность, только оправославившись, превратилась в московскую, а церковнославянская литературно-языковая традиция только потому и могла принести плод в виде русского литературного языка, что была церковной, православной.
Примечания
[+1] Точно хронологически фиксировать такие явления, разумеется, невозможно.
[+2] «Киевские листки» представляют собой небольшой (в семь листов) отрывок служебника по римско-католическому (западному) обряду, но на церковнославянском языке; написан этот памятник глаголицей, притом с чрезвычайно архаичным начертанием букв; по внешним признакам памятник относится к X веку. Наиболее характерной чертой языка этого памятника является замена староцерковнославянского щ (произносившегося первоначально как шт.) через ц и сочетания жд через з: напр, обльцльль (вм. обльщалъ), падазь (вм. падаждь). Это и дает право предполагать, что памятник этот написан чехом (мораванином): в чешском языке старославянским щ и жд действительно соответствуют ц, з (церковнослав. нощъ - чешек, пос, церковнослав. между - чешек, mezi и т.д.), а в X веке, т.е. в эпоху до падения слабых еров, чеху было даже трудно выговорить сочетание шт., жд, так что при чтении церковнославянского текста он должен был чем-то их заменить (остальные церковнославянские звуки и звукосочетания в то время для чеха трудностей не представляли). Ту же черту представляют и так называемые «Пражские листки» (отрывок богослужебного текста по восточному обряду) конца XI века - памятник уже несомненно чешского происхождения. Эти «Пражские листки», представляющие кроме указанной черты еще много других чехизмов, показывают, что в Чехии в свое время сложилась особая редакция церковнославянского языка. К сожалению, однако, церковнославянская традиция в Чехии вскоре захирела, так что «Пражские листки» являются памятником единственным в своем роде.
[+3] Следует заметить, что, хотя пользование кириллицей, а не глаголицей ясно указывает на непосредственное восхождение именно к древнеболгарской традиции, тем не менее некоторые древние памятники сербско-церковнославянского и русско-церковнославянского языков сохранили следы сильного влияния так называемой македонско-церковнославянской литературы, писанной глаголицей.
[+4] Под влиянием этой новой струи южнославянского влияния произошли некоторые изменения уже установившегося в России произношения, притом, изменения в сторону восстановления исконного южнославянского произношения известных звуков. Так, с этого времени стали произносить жд в таких словах, как вижду, ограждение и т.д.; раньше в этих случаях в церковном языке произносили не жд, а ж (вижу, огражение) под влиянием русского народного языка.
[+5] В галицийских униатских церквях церковнославянский язык, по-видимому, ведет свое начало прямо от западнорусской церковнославянской традиции (с видоизменением в угоду украинскому произношению), но, кажется, тоже не без влияния общерусской.
[+6] Так, ы произносится как и, а е и ль - как э, вместо я - всюду ья (свьят, тъяжко), кроме того, сербы заменяют сочетание ее через ев и часто смещают ударение.
[+7] Старообрядцы еще сохранили это различие, именно: произносят ль так же, как и никониане, а е после согласных - как э.
[+8] Кроме указанных изменений в области произношения происходят некоторые изменения и в области словаря: так, даже при чтении богослужебных текстов слово живот заменяется словом жизнь; в новых молитвах или молитвенных формулах, вводимых в богослужение в XIX и XX вв., словарный состав уже не тот, который был прежде. Что касается до грамматики, то некоторые священнослужители за последнее время стали при чтении Св. Писания заменять формы двойственного числа формами множественного.
[+9] Особое положение занимал еще язык канцелярского делопроизводства. Некогда чисто русский, он со временем все больше и больше впитывал в себя церковнославянские элементы, остававшиеся чуждыми разговорному языку (вроде понеже, поелику и т.д.). Кроме того, и сам великорусский элемент канцелярского языка выступал в более архаичном виде, чем в разговорном. Таким образом, этот канцелярский язык в XVIII в. (да и позднее) не совпадал ни с литературным, ни с разговорным.
[+10] Без предварительной подготовки (лат.). - Прим.ред.
[+11] Оригинальное положение создается тем, что искусственные новые слова изобретаются главным образом для обозначения понятий отвлеченных или предметов высшей культуры, тогда как в обозначении предметов домашнего обихода, сельского хозяйства, ремесел и проч. искусственное словоизобретательство не прививается: таким образом, слов, заимствованных из немецкого, в нижних слоях словаря чешского литературного языка оказывается гораздо больше, чем в слоях верхних.
[+12] Об этих звуковых изменениях, приведших к распаду общерусского языкового единства, см. нашу статью (на немецком языке) в: «Zeitschrift fur slawische Philologie», 1924, I, особ, с 292 и сл.
[+13] За вычетом этих полонизмов словарное различие между малорусским и южновеликорусским народным языком оказалось бы не большим, чем различие между рязанским и вологодским. Следует особенно принять во внимание, что в южновеликорусских говорах есть очень много слов, не вошедших в русский литературный язык, но существующих в малорусском (хата, дивчина и т.д.).
[+14] Древнейшие памятники нижненемецкого языка восходят к началу IX в., а древнейшие памятники верхненемецкого - к середине VIII в.
[+15] Сказанное о крупных литературных языках Европы применимо и к менее крупным. Так, например, население Голландии говорит частью на нижнефранконском наречий немецкого языка, частью на языке фризском (ближайшем родиче англосаксонского), литературный же голландский язык для всей Голландии - один.
[+16] Эта приверженность к церковнославянскому языку стоит в связи с некоторыми чертами народного характера южнорусов. Южнорусские писатели издревле отличаются особым выспренним риторическим пафосом, несвойственным северорусам: этот пафос находим и у древних проповедников-южан (Илариона, Кирилла Туровского - особенно по сравнению с новгородцами Лукой Жидятой и Иаковом-Иоанном), и у южнорусского паломника Даниила (в отличие от новгородского паломника Антония), он же отличает южнорусскую летопись от суходеловой новгородской; в новой литературе представителем того же специфически украинского пафоса является Гоголь. Естественно, что церковнославянская традиция находила в этом свойстве украинского литературного вкуса и дарования благоприятную почву.
[+17] Такие же соотношения наблюдаются и в других сторонах духовной культуры, в частности в музыке и живописи. Русская портретная живопись XVIII в. не имеет ничего общего с великорусской иконописью допетровского периода, но генетически связана с украинской иконописью XVII века и т.д. Украинизация великорусской духовной культуры началась при Алексее Михайловиче (вспомним роль киевлян в реформе Никона!) и явилась мостом к европеизации. Обстоятельство это чрезвычайно важное, ибо без этого моста украинизации европеизм вряд ли мог бы привиться на русской почве.
[+18] Мы констатируем этот факт, никого не осуждая. Было бы несправедливо приписывать вину в этом прискорбном факте уклонения украинского литературного языка от его естественного пути развития исключительно «щирым самостийникам». Виновато было также и русское правительство, проявившее в данном вопросе изрядную меру бестактности и создавшее своими немудрыми репрессивными мерами благоприятную обстановку для врагов России и русского племени.
[+19] Слово папа вовсе не является самостоятельным созданием детского языка, как это принято думать. Оно заимствовано. Старинному русскому языку оно было чуждо. В простонародный язык оно проникло только недавно из языка городских мещан, получивших его из языка более высших классов (исконно простонародны только тятя, батюшка). В языке же высших классов слово это имеется в двух формах: непосредственно заимствованной из немецкого папа (несклоняемое!) с ударением на втором слоге - форме, господствовавшей еще недавно в великорусском дворянстве; и в форме, заимствованной через польское посредство папа(склоняемое!), с ударением на первом слоге, господствовавшей в западно- и южнорусском дворянстве.
[+20] Вопрос осложняется тем, что некоторое количество калек с романо-германских литературных языков было образовано на русской почве и совершенно независимо от западнославянского влияния и что довольно большое число немецких, французских, голландских и т.д. слов проникло в русский литературный и разговорный язык и помимо польского посредства. Приходится с досадой констатировать, что история словаря русского литературного языка до сих пор чрезвычайно мало изучена.
[+21] Может быть, в русском литературном языке есть и слова, заимствованные непосредственно из чешского. Таким словом следует считать возможно слово набожный, незнакомое церковнославянскому языку, из которого русский почерпнул почти всю свою религиозную терминологию. Правда, слово это из чешского языка проникло еще и в польский: но ударение на первом слоге русского слова набожный говорит скорее в пользу прямого заимствования из чешского, без польского посредства.
[+22] Следует заметить, что линии, начертанные на этой схеме, в процессе развития языка постоянно сдвигаются. Благодаря этому слова, заключенные в отрезках АА', ББ', и ВВ', ГГ', имеют склонность к переходу в соседние рубрики. Многие из слов, которые во времена Пушкина еще могли употребляться в торжественной стихотворной речи (т.е. принадлежали к «типу чело»), теперь ощущаются как принадлежащие к «типу аще» (например, слово хлад) или употребляются в переносном и абстрактном смысле, т.е. перешли в «тип краткий» (например, слово страж). С другой стороны, слово намедни, являющееся в настоящее время исключительно простонародным, еще сравнительно недавно употреблялось и образованными русскими в разговоре (но не в письменной литературе), т.е. принадлежало к «типу жулик». Другие слова «типа жулик», наоборот, так сказать, «повышаются в чине» и становятся допустимыми и в письменной литературе без специальной стилистической мотивировки.
[+23] Значение церковнославянского преемства явствует хотя бы из следующего частного факта. В русском народном языке причастия как таковые не существуют. Некоторые старые причастия с чисто русским окончанием -чий окаменели в виде прилагательных (ходячий, стоячий, сидячий, лежачий, горячий, висячий, колючий, могучий, жгучий), но они уже не сознаются как причастия, утратили способность конструироваться как глагольные формы (например, уже не могут принимать прямого дополнения в винительном падеже) и почти утратили живую формальную связь с соответствующими глаголами (как о том свидетельствуют, например, случаи вроде вонючий, плакучий, дремучий, сыпучий, неминучий, летучий, кипучий с «неправильным» применением суффикса). Причастия русского литературного языка (ходящий, колющий, могущий и т.д.) по своему происхождению церковнославянские, и существование их в русском литературном языке зависит от церковнославянского преемства. Следует только попробовать обойтись без причастий, чтобы убедиться хотя бы на этом частном случае, как обеднел бы русский язык без преемства церковнославянской традиции.
[+24] Это относится, конечно, только к современному французскому языку. В более древние периоды своего существования французский язык гораздо свободнее и органичнее ассимилировал слова, заимствованные из латинского литературного языка, и некоторые такие слова остались в языке и поныне, причем ощущаются уже как чисто французские (noble, siecle, homme, grave и т.д.).
[+25] Быть может, нечто приближающееся к русскому языку в этом отношении представляет современный бенгальский литературный язык, основанный на санскритском литературном преемстве. Пишущий эти строки практически недостаточно знаком с этим языком, чтобы высказывать по этому поводу какие-либо суждения.
[+26] Под развитием естественным разумеем развитие автоматическое, без влияния посторонних (политических и иных) факторов, в противоположность неестественному или искусственному (регулятивному) развитию, совершающемуся под давлением определенных политических или национальных идеологий или правительственных мероприятий.
[+27] Русская фонетика основана на игре резких противопоставлений: противопоставления ударяемых гласных безударным и противопоставления мягких согласных твердым. Из этих двух фундаментальных противопоставлений первое на письме не выражается вовсе, а второе - лишь очень неполно, а порою и прямо неточно: например, отличие между томный и темный для языкового стоит в качестве согласных (тъ: ть), а на письме выражается качеством гласных (о:е). Нет в кириллице и знаков для некоторых существующих в языковом сознании звуков, например, для j или для долгого мягкого ж, изображаемого то через зж (возжи), то через жж , (жжет), то через жд (дождик), причем все эти три написания двусмысленны.
[+28] Есть еще один способ образования новых букв, именно: переворачивание старых: в русском языке таким способом была образована в XVIII веке буква э.
[+29] Но уже к абхазскому языку грузинский алфавит неприменим, хотя древняя культурная связь между Абхазией и Грузией подсказывала бы приспособление к этому языку именно грузинского алфавита.
[+30] Для некоторых мусульманских деятелей, впрочем, стимулом является еще и тот престиж, которым продолжает пользоваться все «европейское» в нашей провинциальной интеллигенции и полуинтеллигенции, знающих о европейской культуре больше понаслышке, а также ложное (навязанное общеромано-германским шовинизмом) представление об «интернациональности» и «общечеловечности» элементов романо-германской культуры.

[+31] Можно сказать, что славянство является «районом однопризнаковым», причем единственным признаком районирования является язык, между тем как каждый отдельный славянский народ входит совместно со своими неславянскими соседями в разные «многопризнаковые районы» (например, болгары - в балканскую этнографическую зону). О терминах «однопризнаковый» и «многопризнаковый» район см. работу П.Н. Савицкого в «Экономическом Вестнике», кн. III (Берлин, 1924), с. 242 и сл